Пропавшие в Бермудии - Алексей Слаповский

Поэтому, когда начались волнения на стадионе, они почувствовали себя в своей стихии. Тут же сформировались в отделения и взводы и безоговорочно признали Мануэля лидером. Он ведь был латиноамериканец, а у латиноамериканцев долгое время любимой народной забавой были государственные перевороты, смена одного диктатора другим, организация революции с последующей контрреволюцией. У Мануэля страсть к повстанческим действиям была в крови да плюс боевой опыт и умение четко ставить задачи, по чему соскучились военные. Собрав командиров подразделений, он сказал им:

– Вот что! Они тут разжирели и превратились в свиней! Мы им устроим! Жизнь покажется им адом! Все как миленькие захотят вернуться! А не захотят – им же хуже. Кто не сдается, того уничтожают. Поэтому или зеленый становится синим – или к стенке! Поняли?

– Так точно, полковник! – ответили командиры.

Возле Мануэля, кстати, находился Хорхе в роли начальника штаба, ординарца, телохранителя и задушевного друга. Мануэль, как настоящий военный, не доверял никому, кроме себя, поэтому предпочел иметь одного-единственного приближенного человека, который уж точно не подведет, потому что это в определенном смысле часть самого Мануэля.

Была рядом и Лаура. Мануэль в горячке военных приготовлений на время почти забыл о своем желании убить ее, а если и вспоминал, то легко перебарывал неожиданный приступ кровожадности.

Отряды Мануэля начали рыскать по всему пространству Бермудии. Впрочем, рыскать – неточно сказано, иногда всем вместе достаточно было пожелать: «Хотим туда, где зеленые!» – и они там оказывались.

Вопрос: почему зеленые не убегали?

Ответ: они убегали. Они прятались. Они воображали себя в неприступных крепостях и бункерах. Что же им мешало там отсидеться?

Страх.

Страх, господа дети, подростки и взрослые, страх, главный враг воюющего человека, да и не воюющего тоже, – вот что их подводило. Сидит бедный зеленый, дрожит и думает: они меня не найдут, они не сумеют проникнуть сквозь эти стены!

Но кто-то внутренний ехидно возражает:

– А они их взорвут!

Дрожащий бодрится:

– А я придумал их такими, что взрывы должны отскакивать и поражать нападающих!

А внутренний ехидный посмеивается:

– А они это поймут и вообразят, что отскочившая ударная волна вернется с утроенной силой!

– А у меня упятеренная защита!

– А они удесятерят!

– А я удвадцатерю!

– А они упятидесятерят!

– А я утысячерю!

– А они умиллионят!

– А я умиллиардю!

– А они уквинтиллионят!

– Что ты мелешь! – в истерике вскрикивает дрожащий. – Уквинтиллионят! Такого и слова-то нет!

– Слова нет, а ударная волна есть! – злорадничает хитрый внутренний трус.

И он побеждает: трусливая фантазия предательски показывает дрожащему, как рушатся стены от квинтиллионной ударной волны, – и они рушатся на самом деле. Дрожащий невольно представляет, что сейчас его обнаружат, – и его обнаруживают. Тут же отряд синих хватает его. По приказу Мануэля врага должны были поставить к стенке, но стенки почему-то, как правило, не оказывалось. Вроде бы в чем проблема? Нет стенки – надо ее воображелать! Но у воинов, отвыкших убивать, никак это не получалось, да и жертва, сообразив, в чем загвоздка, изо всех сил сопротивлялась, мысленно отрицая стену со страшной силой, объяснимой желанием жить, – оно ведь сильнее всех желаний. Поэтому пленников доставляли в тюрьму, построенную и поддерживаемую десятью могучими воображелателями девятого уровня.