Случайному гостю - Алексей Гедеонов

— Ну-ну, не жирафа из тебя сделали, — примиряюще сказал я ей вслед. — Не будь смутная.

Прямо над ухом у меня свистнула дудка, я обернулся — надо мной стоял Витя и недобро улыбался.

— Помогал костюмы делать??? — спросил он и в голосе его читались нотки нашей географички…

— В-е-е-е… Нет… — пискнул я растерянно.

— Будешь Ирод… — сказал Витя и нахлобучил мне на голову острозубую корону. Она пахла духа́ми и почему-то марганцовкой.

— Я так рад, — сказал я свирепо. — С детства мечтал быть Иродом когда вырасту…

Неля изобразила на гитаре что-то сефардское…

— Не кривляйся, Лесик! — сказал Чёрт голосом тёти Зони. — Не порть праздник… Быстренько.

— И какой у нечисти сегодня праздник? — сварливо заметил я, облачаясь в услужливо распахнутый Витей тёти-Женин халат — весь красный, ацетатный и в драконы. Помнится, всю жизнь мне хотелось нарезать из него пионерских галстуков. И так придти в школу — с головой дракона на «подушечке»…

— Где моя борода? А жезло́? — спросил я, мостясь на стуле.

— Всё тут, всё тут, вот — услужливо сказала Неля и протянула мне бороду.

Воин проследил эту мочалку на резинке долгим взглядом.

— У меня был парицёк такого тсвета, — подозрительно процедила Яна. — Вот не могу найти…

— Держала бы вещи в порядке — нашла бы, — безапелляционно заметил Чёрт.

Я нацепил бороду, запахнулся в халат и взял в руки ножку от старого стула…

…Далеко-далеко проплакали в небе серые гуси — бесконечная стая в пустом небе над старым мостом. Ветра Самарии и Идумеи свиристели вокруг медных ангельских крыл, кровь застучала мне в сердце — кровь на мраморных плитах Иродиона, на всех семи стенах Моссада…

— Я — Ирод злобный, с лукавым сердцем; ищу повсюду Христа-Младенца… Я — царь иудейский, плачь обо мне, народ еврейский… — сказал я, и голос мой не дрогнул. Ветер хлопнул ставней на чердаке. Витя выдал длинную трель, Неля тронула струны и Чёрт, по-турецки сидящий на бабушкиных половиках, неловко брякнул бубном.

— От видящих знаю, от знающих вижу Младенца рожденье — Зимой, на погибель всей тьме, — продолжил я, — а свету — спасенье.

Теперь я велю — перебить всех младенцев, всех сущих перве́нцев.

Для усиления злобности пришлось трухануть ножкой стула, привязанный к ней колокольчик глухо звякнул — бубен и гитара вприпрыжку бросились отвечать.

Воин, храбро потрясая шампуром в сантиметре от моего носа, заявил:

— Гофударю! Твой прикасс выполнить готов я, и на всех врагов твоих наложу оковы!!

И Яна вытащила из-под шторы-кольчуги нечто пестрое, шуршащее и подозрительно знакомое.

«Ланьцухи… — в отчаянии подумал я, — разорвали. Нечему больше противостоять магии».

— Приказ мой помни — детей изловить и на сталь насадить, — рявкнул я на воина. Яна с достоинством поправила миску и отсалютовала шампуром, вновь в опасной близости от моего носа.

— Ты, нечисть, войску в подмогу — краденым светом осветишь дорогу, — повелел я.

Чёрт отсалютовал, ловко расшаркался и по пути дёрнул Цыганку.

— Не среди вас ли родился Спаситель, а, Модоно корита^[127]? — осведомился он, привязывая бахрому цыганкиной шали к стулу.

— С чего вдруг? — набычилась «Амфисбена самотна», отпихивая лукавого гитарой.

— Ну, вы же не отмечаете время рожденья, — ответил Чёрт, заплетая узлы на бахроме со знанием дела. — Надо бы потрусить ваш табор…

— Смотри как бы мы тебя не потрусили, — сказала Цыганка, и глаза ее зловеще потемнели. — Такие слова знаем — глубокие, как горькое море.

— Эти слова знаю и я, — сказал Чёрт, совсем не тёти Зониным голосом. — Всё ты спутала, гилабарка: они горькие, как глубокое море…

— Мой Бог наверху, — сказала Неля, звякнув браслетами и голос ее осел, словно стены трёхсотлетнего дома. — Он глядит на меня…

Вместо ответа Чёрт усмехнулся. В коротком смешке и впрямь отчётливо было слышно, как бездна бездну призывает…

— Ночь тиха над Палестиной… — вмешался наконец Ангел и стукнул об пол посохом — на половички слетело несколько перьев. — Умолкните, беси! Час ваш прошел…

«И что они там распороли?» — подумал я, тяготясь привкусом крови во рту, к тому же корона начала ощутимо печь мне лоб.

Витя приложил дудочку к губам…

— А кстати… — оживился Чёрт и кинул в пастушка сажей. — Как там, в вашем хлеву?

— Только вас и не хватало, — вежливо ответил чумазый пастушок и попытался продуть флейту.

— Не видали ли Младенца? — уточнил Чёрт и нехорошо улыбнулся в своем чулке на лице.

— Уж час как сияет звезда неспроста, — важно произнес Ангел и осыпал все вокруг перьями и серебристым дождиком. — Спешит все живое восславить Христа…

— Нашёлся! — радостно вскрикнул Чёрт. — Не видать вам, люди, света до самого лета.

— Слышишь ли, Царь мой? — разошлась не на шутку тётка.

— Слышишь ли войско? — и она легонько побарабанила по миске. Яна, заметно надувшись, отодвинулась в сторону.

— Оковы готовы… — недобро глядя на маму, заявила она. Ещё раз сожаление о ланьцухах кольнуло меня в сердце.

— Младенца пленить и в тюрьму заточить! — буркнул я. — Знаешь ли, бес, где ныне дитя?

Чёрт задумчиво ущипнул пастушка. Витя пискнул.

— Узнаю шутя… — сказала нечисть. — Позовем людей книжных, — раздумчиво заявил лукавый, — вот и узнаем, обманом…

— Бесстыжим!!! — объявила примотанная к стулу Цыганка.

— Чудо, чудо… — возвестил наш явно заторможенный Ангел и дождик, скрывший его лик, чуть заметно колыхнулся.

На этом слове двери в бабушкину комнату отворились и в кухню важно вошли Волхвы.

— Книжники́ и чародеи — что спешите Иудеей? — потрясенно спросил я.

Корона жгла мне голову и Волхвы выглядели слишком реальными. В кухне запахло давними мазями.

«Кто-то тут жёг ладан, — тревожно подумалось мне. — И… и… пожалуй, янтарь, — подсказал мне Дар. — Что-то из иллюзий — лимон или апельсиновое дерево, но не может быть, чтоб бузину, ведь Вигилия…»

На зубах моих скрипнул песок.

Самый старый Волхв глянул на меня синими глазами и немного гортанно сказал:

— Спаситель в городе хлеба живого…

Мавр средних лет, близоруко моргнул в мою сторону и продолжил:

— Родится в скале — и не будет иного…

Молодой, высокий негр в алом, затканном серебром шёлке, склонив учёную голову, промолвил: