Вальхен - Ольга Громова

Любимые мои мама и папа! Я пишу вам письмо, которое никакая почта не доставила бы. Оно осело бы в мусорной корзине цензора. Посему я решил отправить его со своим раненым собратом. Вы его знаете — это Фриц Заубер. Его подлечили, но на фронт он не вернётся. И ему, считайте, повезло: уехать на родину без ноги и с осколком в спине — не самое худшее, что может быть здесь. Каждый день приносит нам огромные жертвы. Мы теряем наших людей, а конца этой бойни так и не видно.

Мы надеялись, что до Рождества вернёмся в Германию, что Сталинград в наших руках. Какое же великое заблуждение! Сталинград — это не город, это ад! Он превратил нас в толпу полумёртвых замороженных существ. Каждый день мы атакуем. Но даже если утром мы продвигаемся на двадцать метров, вечером нас отбрасывают назад. Русские будто сделаны из железа, они не знают усталости и страха. Матросы на лютом морозе идут в атаку в тельняшках. Физически и духовно один русский порой может быть сильнее целого отделения!

Русские снайперы и бронебойщики не иначе как ученики Бога. Они подстерегают нас днём и ночью и не промахиваются. Пятьдесят восемь дней мы штурмовали один-единственный дом. Один-единственный дом! Напрасно штурмовали… Никто из нас не вернётся в Германию, если только не произойдёт чуда… Время и Бог перешли на сторону русских.

Ясно одно: нас ждёт совсем не тот финал этой кампании, который нам обещали.

Думаю, что каждый немецкий солдат найдёт себе здесь могилу. Если останется ещё кто-то, кто раскопает эту мёрзлую землю, чтобы похоронить нас. Эти снежные бури и необъятные поля, занесённые снегом, сами по себе уже наводят смертельный ужас. А русских просто невозможно победить.

Этот народ нельзя описать несколькими словами. Чтобы описать русских, надо использовать все существующие слова одновременно. Я готов сказать, что они мне нравятся, при этом они мне НЕ нравятся, я перед ними преклоняюсь, я их ненавижу, а порой они меня трогают до слёз, я ими восхищаюсь и откровенно боюсь! При этом я вынужден признаться себе, что эта страна с каждым днём становится мне всё милее. Что-то есть в этих необъятных просторах и в невероятных людях, которые будут биться до последнего — нет, не патрона, а мгновения жизни. При этом, ненавидя оккупантов, они готовы подобрать и вы́ходить в убогой деревне раненого врага или разделить свой кусок хлеба с пленным. Я видел такое своими глазами. Поверьте, это не экзальтация и не мои выдумки. Что-то здесь есть, что заставляет меня думать: я хотел бы в другой жизни быть частью этого народа.

Но одновременно боюсь даже представить, что будет с Германией, если там окажутся русские. Они умеют ненавидеть.

Мои дорогие! Это письмо может оказаться последним. —

Голос доктора задрожал. Он замолк, но потом всё-таки дочитал.