Игра начинается с центра - Илья Витальевич Бару

Я отвечаю, усмехаясь:

— Я за свою жизнь достаточно профессий сменил. Рабочим был, солдатом был, а теперь вот думаю в институт . поступать. Так что, как видите, мне не привыкать.

— Вы здесь на заводе работали?

— Да, сменным мастером на «Монолите» был. Если хотите знать, так и в газету я первый раз попал как стахановец, а не как футболист. Был такой портрет в «Комсомолке» лет десять назад. Даже одиннадцать. И заметка была. Не читали?

— Нет, знаете ли, я тогда только «Пионерскую правду» читала,— смеется она.

— Да? — Я мысленно прикидываю, сколько ей может быть лет: двадцать один, должно быть, двадцать два — от силы.

—А вы где работаете? — спрашиваю я.

— Я не работаю. Я учусь.

— Учитесь? В инфизкульте, да?

Она улыбается:

— Вы считаете, что сестра футболиста должна непременно учиться в инфизкульте? Нет, я учусь в консерватории.

У меня вытягивается лицо.

— В консерватории?

Она опять улыбается.

— Да, по классу фортепиано.

Я говорю:

— Петька, между прочим, тоже неплохой слух имеет. Музыкальный парень.

— Ну, что вы — музыкальный. Кроме оперетты и джаза, ничего признавать не хочет. Представляете: как-то разучиваю дома сонату Шопена, а он говорит — слушай, ты не можешь переделать эту похоронщину на румбу?

Сонату Шопена? Гм! Надо, пожалуй, переводить разговор.

— А как это вышло, что вы стали болельщицей? — спрашиваю я.— Вас, что, Петька на стадион затащил, да?

— Нет — отец. У меня отец, знаете, какой? Потомственный болельщик «Монолита». И меня с малолетства к футболу приучил. Я ведь вам цветы еще до войны подносила, не помните? Смешная такая девчонка была, с косичками. Не помните? А я хорошо помню. Скажите,— вдруг говорит она, — почему вас все приятели называют Дюшей?

Немного ошарашенный вопросом, я отвечаю, запинаясь:

— Н-не знаю. Меня так давно зовут, с детства. Андрей, Андрюша, Дюша... Чему вы улыбаетесь?

— Так. Смешно, знаете, когда взрослых людей чуть не до старости зовут, как в детстве: Зая, Кока, Дюша...

Что такое? Что там хрипит радио? «Мастерам футбольной команды «Монолит» срочно явиться в павильон. Повторяю: мастерам футбольной команды «Монолит»... По голосу — Павел Матвеевич. Эх, досада какая: только беседа начала налаживаться, и вот, пожалуйста...

— Вы ведь не торопитесь? — спрашиваю я. — Подождите, это быстро кончится. Подождете, да?

— Хорошо, — говорит она. — Приходите на теннисные корты.

Я бегу в павильон По пути встречаю Мыльникова. У него подмышкой все та же «Королева Марго».

— А-а футболист Мыльников. Что там стряслось такое,— не знаете?

Мыльников не принимает моего тона; он, видно, не расположен шутить.

— Откуда я знаю...

В павильоне уже все ребята. Семен Ефимович тоже здесь. Он сидит за столом рядом с Колей Ватниковым, который рассеянно чертит что-то на листке бумаги.

Павел Матвеевич встает.

— Товарищи, мы решили провести это маленькое собрание, чтобы обсудить один случай, который произошел вчера (все поворачиваются в сторону Мыльникова; бедняга, он краснеет так, что кожа у него становится даже не пунцовой, а бурой). Дело заключается в следующем: во втором тайме, когда команда прилагала все силы, чтобы сравнять счет, заслуженный мастер спорта капитан команды Николай Андреевич Ватников сделал замечание молодому игроку Мыльникову. Суть не в этом замечании. Суть в том, что на замечание своего старшего товарища и капитана Мыльников ответил грубой бранью. И капитан, на мой взгляд, поступил совершенно правильно, удалив Мыльникова с поля. Подумайте, товарищи: не судья, а капитан команды удаляет игрока с поля.

Мы молчим: тут действительно ничего не скажешь.

— И вот мне хотелось бы, — продолжает Павел Матвеевич,— чтобы члены коллектива высказали свое мнение по этому поводу. Я хотел бы, чтобы все поняли и осудили это зазнайство, это нетерпимое чванство, это, я бы сказал, хулиганство...— Павел Матвеевич заметно волнуется...— Мыльников оскорбил не только Ватникова, он оскорбил и меня, потому что он мой ученик, и я не могу не принять на себя, товарищи, большую часть вины. Я научил его финтовать и бить с обеих ног, но я не научил его корректности, выдержанности, такту.

Я быстро взглядываю на Мыльникова: голова его низко опущена, шея залита багровым румянцем. Мне его жаль, но я понимаю: это для него хорошая наука.

— Я хотел бы сказать несколько слов... — Семен Ефимыч взглядом испрашивает разрешения у Павла Матвеевича, тот наклоняет голову. — Случай этот действительно необычный, но мне кажется, что Павел Матвеевич зря берет всю вину на себя, хотя ответственности за воспитание игроков никто с него не снимает. Я хочу спросить остальных: где же был коллектив? Как коллектив проглядел, что молодой мастер спорта Мыльников превратился в зазнайку и — да простится мне резкое, но справедливое слово, — хама? Откуда у него такие замашки? Где учился этому Мыльников?

— У королевы Марго, — быстро вставляет Серб. — Знаешь, как у них там во дворцах друг друга кроют. Монархи!

Слова Серба встречаются общим хохотом, только Мыльников еще ниже опускает голову.

— И вот (Семен Ефимыч подавляет улыбку), если бы меня попросили ответить на этот вопрос, я ответил бы так: виноват не только Павел Матвеевич. Виноват, на мой взгляд, и товарищ Сербин (Серб возмущенно вскакивает со стула)... Садитесь. Виноват товарищ Ватников, виноваты все остальные игроки. Они обязаны были следить не только за тем, как Мыльников пасует и бьет по воротам, но и как он ведет себя в общежитии, в быту, чем занимается, чем интересуется. И ведь Мыльников, насколько я знаю, не только мастер спорта. Мыльников еще и комсомолец. Может быть, он забыл об этом? Тогда мы попросим комсомольскую организацию напомнить ему. Обязательно попросим.

Семен Ефимыч делает небольшую паузу.

— Тут мы советовались предварительно, и были предложения лишить Мыльникова права участвовать в нескольких играх первенства. Я думаю, что это неправильно. Футбол для Мыльникова не сладкое блюдо, без которого оставляют непослушного мальчика. По-моему, нам совсем необязательно делать, что называется, оргвыводы... А теперь, может быть, Мыльников хочет что-нибудь сказать?

— Я бы хотел сначала, если позволите...

Кравченко? Ему-то что надо?

— Пожалуйста...

— Мне бы хотелось знать поточнее, — медленно говорит Кравченко, — по какому поводу Ватников сделал ему замечание.

— Это ничего не меняет,— вмешиваюсь я. — Что бы он ему