Я с тобой! - Людмила Лаврова

Но все это не мешало Варваре учиться, и она, окончив университет, собрала вещи, распрощалась с подругами, которые только недоуменно покрутили пальцем у виска, выслушав монолог о всех ее планах, и уехала домой.

Марья, которая чистила картошку, притулившись у стола, накрытого старенькой клеенкой, повернула голову на скрип двери, полоснула вдруг себе по пальцу, как когда-то Катя, и заплакала.

– Варька…

Варвара вздохнула совсем по-взрослому, покачала головой, бросив под ноги сумку, шагнула к шкафчику, где всегда наготове стоял пузырек с йодом, и спросила:

– А огурцы соленые есть? Хочу картошки жареной и огурец твой, хрустящий так, как следует! И хватит реветь! Я дома, мам!

Предложение своему будущему мужу Варвара сделала в тот же вечер сама.

– Не передумал еще меня замуж брать, Сергей Иванович? Тогда чего сопишь молча? Когда свадьба?

А спустя пять лет Марья уложит спать на веранде младшую внучку, шикнет на старшего внука, чтобы не разбудил, и махнет Ирине, шепотом поманив за собой:

– Пойдем, чаю попьем! Я вчера варенье варила клубничное. Такое вкусное получилось, что закатки, чую, не дождется. Все съедим. Варя вчера с работы пришла и чуть не полтазика одна слопала.

– Третьего ждет, что ли?

– С чего ты взяла?

– Ну, а чего? Если так с охотки-то да столько? Их дело молодое. Дети вон, какие красивые получаются. Все в бабку.

– Главное, чтобы счастливые были! В мать… Ох, Ирочка, может и поломаем мы тогда эту линию, а? Может и получится у нас дать детям то, что должно быть в семье – радость да свет?

– Что значит – может? Э-э-э, Марья, смотрю я на тебя и понимаю – до таких годов дожила, а ума не нажила вовсе. Давно вы уж эту линию поломали. С тех пор как Варвару ты свою придумала. А ты и не заметила. В твоей дочери столько света, что на все три поселка хватит, да еще и останется! Кто теперь вспомнит ее прозвище, а? Иначе, чем Варварой Васильевной и не кличут, даром, что молодая. А уважают как?! Нет, Марья, ничего ты о ней не поняла, хоть она и твой ребенок. Гордиться тебе надо дочерью-то, а ты все назад оглядываешься. Не смотри туда. Нет там ничего для тебя или для Варюшки. Что было, то прошло. Хорошее помни, а плохое тебе зачем? Или ей? Или детям, которые и знать не знают пока, как это, когда люди плохо живут, с обидами да болью? Может, если ты оглянуться забудешь, да мать не расскажет лишнего, так и у них жизнь по-другому пойдет? Если человек вокруг только хорошее знал, так откуда у него плохое-то за душой возьмется? То-то! Плесни-ка мне еще чайку! Варенье, и правда, вкусное, прям сил никаких нет. Надо мне своих обормотов на грядки загнать. Завтра таз мне дашь, что ли? Клубники в этом году – просто страсть сколько!

Марья кивнула, потянулась было за чайником, прислушалась и улыбнулась.

– Любаша проснулась.

Некоторые странности семейства Оленьки Красавиной

– Ольга с собакой вышла…

– Господи, что она опять с бедным животным сотворила? Хвост-то у Чапы теперь не фиолетовый, а розовый! Вон, вон, гляди, как она им машет!

– Ну что делать, если девчонка со странностями? Зато добрая и порядочная! Много ты сейчас таких видала? Бабка болела, так Ольга из больниц не вылезала. Только и делала, что вокруг порхала, на жизнь свою молодую наплевав.

– Ой ли! Только вчерась видела, как ее какой-то шибко симпатичный молодой человек у подъезда высаживал из машины.

– Может, то таксист был!

– Ага, как же! С каких это пор у нас таксисты девушкам ручки целуют?

– Даже так?!

– Вот именно! Нет! Точно тебе говорю, что наша Оленька скоро замуж соберется.

– Ну и хорошо! То-то бабушка за нее порадуется! Такую девчонку подняла! Умную, красивую, достойную! Если бы еще не ее профессия, то вообще прелесть!

– А чем это тебе Олина профессия не угодила?

– Следователь?! Что это за работа для девушки?

– Да не скажи! Много у нас нынче тех, кто как Олина бабулька закон чтит? Вот то-то! А следователь из Оленьки получился что надо! Про нее даже в газете писали и по телевидению программа была, где хвалили ее. А ты говоришь!

– А я что? Я – ничего! Дай ей Бог, как говорится! А то, что она всем еще покажет, и так с детства понятно было! Помнишь, какой она была?

– А то! Вся в бабушку! Огонь-девица!

Та, о которой судачили сидящие у подъезда на лавочке соседки, прошла мимо, вежливо раскланявшись с ними, и вдруг сорвалась с места, в припрыжку догоняя радостно запрыгавшую по посыпанным песком обледенелым дорожкам собаку с розовым, цвета нежной зари, хвостом.

– О! Понеслась! Куда это она?

– Куда-куда! Сестру встречать! Катерина прилетает сегодня!

– А ты откуда знаешь?

– Так Оля мне и сказала. Вон, смотри! Такси подъехало!

Из подъехавшей машины вышла высокая стройная девушка, молча, ни слова не говоря, шагнула навстречу бегущей Ольге, стиснула ее в объятиях и свистнула вьющейся у ног собаке.

– Олька! Что ты опять с животным сотворила?!

– А что, не красиво получилось? Бабуленькин любимый оттенок!

– Ох, как же я по тебе скучала, странная ты моя!

Ольга снова обняла сестру и рассмеялась.

То, что Оленька Красавина была девушкой с легким прибабахом, знал весь район. Странности начали появляться в ее поведении давно, с самого золотого Олюшкиного детства. Милое создание с тоненькими косичками, на концах которых красовались старомодные пышные банты, завязанные заботливой бабушкой, вежливо здоровалось с соседями и улыбалось во все свои чуть кривоватые, до вмешательства приемного деда, зубки. За улыбкой следовало нежное:

– Как ваши дела?

Но на этот вопрос Оленьке очень быстро переставали отвечать даже те, кто не имел пыльных скелетов в накрепко запертых шкафах или болтливых попугаев, способных раскрыть все семейные секреты первому встречному.

Дело в том, что Оленьку боялись.

Эта чудная девчушка была страшно болтлива.

Но это бы и ладно! Подумаешь! Мало ли что лепечет ребенок?! Разве можно верить тому, что он говорит? Смешно!

Вот только Оленька не просто болтала. У нее была уникальная способность. Она умела виртуозно сопоставлять когда-то услышанное и где-то увиденное, а после, ничтожно сумняшеся, выдать это именно тому человеку, которого в той или иной мере касалось произошедшее событие.

– Тетя Таня, а пока вы на работе были, ваш дядя