Незабвенная - Ивлин Во

Часа через два задача была в основном выполнена. Голова, шея и руки усопшего вновь обрели краски – несколько жесткие по тону, с грубоватыми тенями, как, пожалуй, показалось бы в беспощадном свете косметического кабинета, но ведь творение Эме предназначалось для показа в янтарных сумерках Салона Упокоения и в полумраке церкви, где свет пробивается через витражи. Эме подсинила тени у век и отступила на шаг, чтобы спокойно полюбоваться своим шедевром. Мистер Джойбой неслышно подошел к ней и стал рядом, глядя на ее работу.

– Прелестно, мисс Танатогенос, – сказал он. – Я всегда могу положиться на вас, зная, что вы осуществите мой замысел. У вас были трудности с правым веком?

– Чуть-чуть.

– Внутренний уголок глаза имел тенденцию к приоткрыванию, не так ли?

– Да, но я положила немного крема под веко, а потом закрепила его шестым номером.

– Блестяще. Вот уж вам никогда не приходится говорить что и как. Мы работаем в унисон. Когда я направляю к вам Незабвенного, мисс Танатогенос, у меня такое чувство, как будто я веду с вами через него разговор. У вас когда-нибудь бывало такое же чувство?

– Я знаю только, что я особенно горжусь доверием и особенно тщательно тружусь, когда Незабвенный поступает от вас, мистер Джойбой.

– Верю, мисс Танатогенос. Благодарю вас. Мистер Джойбой вздохнул. Послышался голос носильщика:

– Там еще два Незабвенных снизу, мистер Джойбой. К кому их?

Мистер Джойбой вздохнул еще раз и вернулся к работе.

– Мистер Фогел, вы уже свободны?

– Да, мистер Джойбой.

– Там один ребенок, – сказал носильщик. – Вы им сами займетесь?

– Да, как обычно. Это что, мать и дитя? Носильщик взглянул на ярлычки, привязанные к запястью.

– Нет, мистер Джойбой, они не родные.

– Тогда, мистер Фогел, займитесь, пожалуйста, взрослым. Если бы это были мать и дитя, я бы занялся обоими, несмотря на перегрузку. У каждого из нас своя индивидуальная техника, возможно, даже не всякий это заметит, но, когда передо мной пара, забальзамированная разными мастерами, я это замечаю сразу, и у меня такое чувство, будто ребенок не от этой матери, так, словно их разлучили в смерти. Вам может показаться, что я фантазирую?

– Вы любите детей, правда, мистер Джойбой?

– Это так, мисс Танатогенос. Я стараюсь быть объективным, но ведь я всего-навсего человек, и ничто человеческое… Есть в невинном облике ребенка нечто такое, что пробуждает во мне все самое лучшее и даже больше того! На меня словно нисходит вдохновение, какое-то чувство, нездешнее и где-то возвышенное… впрочем, я не должен сейчас об этом, потому что о любимом деле можно говорить без конца… За работу…

Вскоре пришли костюмеры и обрядили сэра Фрэнсиса Хинзли в саван, ловко пригнав его на теле. Потом они подняли покойного – он уже начал отвердевать – и положили в гроб.

Эме подошла к занавеске, отделявшей косметические кабинеты от бальзамировочных, и знаком подозвала одного из ассистентов.

– Передайте, пожалуйста, мистеру Джойбою, что мой Незабвенный готов для придания позы. Мне кажется, сейчас самое время. Он затвердевает.

Мистер Джойбой завинтил кран и подошел к сэру Фрэнсису Хинзли. Он поднял его руки и соединил их кисти, но не так, как складывают для молитвы, а так, как кладут их одна на другую в знак смирения. Потом он поднял голову покойного, поправил подушку и чуть склонил шею, так чтоб лицо было видно вполоборота. Затем он отошел в сторону, чтобы окинуть все критическим взглядом, еще раз склонился над телом и слегка приподнял подбородок.

– Блестяще, – сказал он. – Они кое-где смазали краску, когда укладывали его в гроб. Пройдитесь там еще разочек кистью, чуть-чуть, слегка.

– Хорошо, мистер Джойбой.

Мистер Джойбой помедлил еще мгновенье, потом решительно повернулся к выходу.

– А теперь за малютку, – сказал он.