Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

– Куда исчез медведь?

Потом идет назад в лужу.

Однажды исследователи подпилили сук и стали ждать.

Медведь выманил кабана из лужи, бежит, хватается лапами, но сук тотчас гнется и трещит в подпиленном месте.

Трудно описать горячий ужас, раскрывшийся в глазах медведя622.

Мататия, или Мой ответ Александру Исаевичу Солженицыну на сочинение «Двести лет вместе»

Мататия человек видный. Высокого роста, костлявый, скуластый и бородатый, с серыми крупными широко расставленными глазами и маленьким голубым якорем на правой руке. Словом, мужик. На голове шляпа.

Мы сели в один и тот же автобус в Тивериаде, в нижнем городе.

– Как ты сюда-то попал? – спрашиваю.

– Евреи мы, – отвечает он, произнося «явреи».

– А зовут тебя как?

– Мататия.

Пришлось задуматься: имя взято из переведенных с греческого Маккавейских глав, а не из еврейской библии.

– Хожу в синагогу, молюсь, – продолжал Мататия.

– А по какой книге молишься?

Выяснилось, что книги-то у него и нет. Так началось наше знакомство.

– В синагогу хожу, молюсь, – говорил Мататия при следующей встрече.

– А как там другие? Не обижают?

– Нет, все хорошо.

Он заметно нажимал на «о», как в Вологодской области.

– А сами-то они – ничего?

– Буквоеды.

Библия на русском языке ему, конечно, была нужна. Я дал адрес брюссельских католиков, Мататия написал и получил, но был недоволен: на переплете вытиснен позолоченный крест.

– Ну вот как же это как бы вот тут-то…

Я успокаивал:

– Заверни в бумагу, если оторвать жалко.

Оторвать, действительно, было жалко.

В Израиль Мататия приехал с женой. Дети, уже взрослые, остались в России. Дома супруги предавались духовному подвижничеству, точные формы которого мне неизвестны. Думаю, что они били поклоны. Родился Мататия, по его собственным словам, уже обрезанным.

– У нас там (на Кавказе, куда он переехал с Поволжья, побывав до того в плену и в лагере) была По-лно-та!

– Что за «полнота»?

– Пророки, языки, апостолы…

Подобные ему люди были в Израиле известны и ранее. В конце девятнадцатого века приплыла из России группа обращенных, которых называли словом «гер». Это были крестьяне. Барон Ротшильд дал им землю, и они стали эту почву обрабатывать. Участок был повыше Тивериады, где на склоне горы обитала община хасидов. К ним геры относились с религиозным почтением, очень их уважали. Выдать толстощекую румяную дочь за худосочного хасидского потомка считалось богоугодным делом. А кто иначе за такого замуж пойдет? Тоже худосочная? Брали толстощеких. Происходившие отсюда дети отличались здоровьем и красотой. До сих пор можно видеть черные шляпы и называемые лапсердаками плащи в сочетании с прямым носом, серыми глазами и завитками по бокам головы, садящимися в микроавтобус, поставив плечи как у извозчика.

Мататия заходил ко мне редко, может быть, раз в месяц. Приносил пакет конфет «для детей» и начинал духовную беседу, наставляя меня на истинный путь. Я все кивал.

Однажды в Тивериаду прибыл отец Мефодий. Моя жена встретила его на улице. Хромающая фигура в черном одеянии напоминала спустившегося сюда ангела.

– Ноги лечить прилетел, – так объяснялся отец Мефодий, – греть в источниках.

Его шапка съезжала на глаза. Позвали сделать лишний шов, а я тем временем развлекал беседой.

Отец Мефодий, ныне на покое, раньше служил священником в Финляндии, а когда-то был валаамским монахом. По-русски произносил слова, квакая, скороговоркой и ударял на «а».

И тут вдруг является Мататия.

– Так вы… это… значит… монах? – окая, медленно выпалил Мататия, уставившись на отца Мефодия как инквизитор.

– Да, я, как бы сказать, монах, – акая, отвечал тот, пораженный неожиданным нападением.

– А если монах, то значит… скопец?

Бедный отец Мефодий быстро перебрал в голове известные евангельские цитаты и согласился, хотя и с оговорками. Удивительно было, как двое бывших жителей державы, говорящие на одном и том же языке, не в состоянии узнать друг друга.

Следующее приключение потребует небольшого предваряющего рассказа.

В Тивериаде много самых разнообразных христианских сект. Появились также «Евреи за Иисуса». Собственно те, о которых пойдет речь, не были в прямом смысле члены секты, но, можно сказать, участники движения, два брата. Старший, по имени, кажется, Майкл, ходил у них за главного. Смелые были братья: призванные в армию, они прямо заявили, что не прикоснутся к оружию, и подвергались насмешкам, пока этого не прекратил пришедший офицер. Теперь они решили объединить всех христиан в общих молитвах и стали устраивать многолюдные собрания, на которых пили из одного кубка.

Единомышленники Мататии, а их было человек пять, на эти собрания, как и он сам, не ходили, а вот жены их из любопытства туда направились и бывали даже по нескольку раз. И приходит ко мне Мататия и просит послужить переводчиком. Мы поднялись к Майклу, который жил неподалеку. Я объясняю ему, что Мататия хочет поговорить, да английского не знает вовсе, а в еврейском тоже пока слаб.

– Так что ты хотел сказать, Мататия?

– Ты спроси его: чашу-то, чашу какую даешь?

– Чашу? – удивился Майкл. – Да самую обыкновенную чашу.

– Нет, ты спроси его: какую чашу?

Я попытался объяснить Майклу, что именно имеет в виду Мататия. Вопрос его подразумевал, что мистическая сущность преподносимой чаши может вредно повлиять на из нее пьющих. Майклу же эта постановка вопроса была вполне чужда, и он продолжал настаивать, что чаша была как чаша, а особенного в ней ничего не заключалось. С тем и ушли. Но Мататия так и остался при предположении, что жена его видела нарушавшие их супружеское согласие дурные сны из‑за этой самой чаши.

Однажды Мататия принес мне магнитофонные пленки. Это были песни. Я помню две: одна об отъезде и вторая «За Иосифа». Первая песня имела замечательное начало:

Раскинулось небо широко,

И ветры бушуют вдали,

А мы уезжаем далеко —

Подальше от русской земли.

Вторая была более оригинальна. В ней повествовалось о том, как Иосиф, сын Иакова, шел к своим братьям с припевом:

Братья мои,

Братья мои,

Где же находитесь,

Братья мои?

А те на него напали,

Сняли одежды

И бросили в яму…

Кончалась песня несложной моралью:

Пусть эти строки