Жили-были старик со старухой - Юлий Теодорович Дунский

...Итак, погорельцев приютил директор совхоза. Остаток ночи они, конечно, не спали; день тоже прошел в хлопотах — и теперь, когда их позвали чай пить, они сидели за столом усталые и притихшие.

Журчала струйка кипятка, наполняя чашки. Чай разливала хозяйка дома, а старик задумчиво следил за ее действиями.

Девочка лет пятнадцати, дочь директора, уже пила чай и читала при этом книгу.

Старик отхлебнул из чашки, подвигал губами и сказал — не в укор, а делясь опытом:

— А из самовара чай, что ни говори, вкуснее.

Старуха чуть улыбнулась: наверно, вспомнила загубленный стариком самовар.

Муж заметил эту улыбку.

— Развеселилась! — сказал он язвительно. — А вчера-то на пожаре металась, будто курица. Слезы горькие лила!

Старуха снова улыбнулась и снова промолчала.

Вошел хозяин дома Анатолий Иванович, а за ним плечистый мужчина с высоким залысым лбом — главный бухгалтер совхоза.

Директор подошел к столу и высыпал перед стариком пригоршню гвоздей — кривых, серых от окалины.

— Вот и все твое домовладение — сто грамм гвоздей да золы мешок!

Он сел к столу.

— Мы там были, все облазили. Так что будем строиться. Получишь страховку, ссуду у меня возьмешь, материалами тоже обеспечу...

— От тебя дождешься, — сказал старик.

— Обеспечу! — настаивал директор, радуясь своей щедрости, радуясь тому, что дружба переборола в нем чувство долга. — Дам кирпич, дам стройлес... Или нет. Знай ваши наших! Профилированный брус дам!

Но старик сказал миролюбиво и грустно:

— Не нужен мне новый дом. Мы со старухой уезжать надумали.

— Куда? — встревоженно спросил бухгалтер.

— К детям... Они давно зовут.

Директор встал и, хромая, заходил по комнате. Неприятное молчание нарушила жена директора:

— У вас ведь сыновья, кажется, в Москве?

— Один в Москве, другой в Гудауте, — излишне громко и подробно ответил старик. — Работает в санатории... Главным врачом.

— И дочка на Крайнем Севере... Ниночка, — робко добавила старуха.

Бухгалтер болезненно поморщился.

— Ну, ее-то нечего считать...

— Значит, в Москву захотел? — сказал вдруг директор со злобой. — А в Москве тебя не пропишут!

— Пропишут. У Мишки знаешь какие хоромы — три комнаты!

— Пропишут, — печально подтвердил бухгалтер. — Родителей к сыну пропишут... Только к чему это, Григорий Иванович? Объясните мне — зачем и для чего?

— Григорий Иванович, опомнись! — загремел директор. — Здесь ты первый человек!.. Ты ветеринарный фельдшер, коновал — а тебя народ доктором величает! Вот какой авторитет!.. А кто ты будешь там? Иждивенец! Приживалкой доживешь свой век!

Старик не обиделся. Он понимал, что главным, хотя и не высказанным в этом споре был вопрос: почему ты так легко решился уехать от нас, твоих друзей?.. На этот вопрос он и ответил:

— Ну, жалко, жалко мне от вас уезжать. Это вы хотите услышать?.. Так вот, заявляю — жалко. А все-таки уеду... Вы поймите: характер мне достался цыганский, а профессия оседлая. Даже в войну... Ты десять стран прошел, а я тут сидел в лесу. Числился партизаном, а все равно скотину лечил... Если вы хотите знать, для такого человека, как я, пожар — это счастье!

— Умен, умен, — пробурчал директор.

— Да, счастье! Потому что с этой недвижимостью мы со старухой сами недвижимые стали... Мне, может быть, всей жизни осталось года три. Так отдайте мне их! Дайте их-то прожить с радостью!

Снова наступило молчание — на этот раз растерянное.

— Значит, и преферансику нашему конец, — сказал бухгалтер.

Старик повеселел, поняв, что пересилил в споре.

— Зачем конец? Володьку научите. Он давно просится.

— Черт с тобой, — сказал директор и снова уселся за стол. — Но в Москву ехать — это уж вовсе глупость. Шум, гром, москвичи эти носятся как очумелые... Вместо кислорода бензиновой гарью дышат!

— Там снабжение хорошее, — рассудительно сказала его жена. — ГУМ, ЦУМ...

Дочка директора в это время с грустью думала о том, что если бы это их дом сгорел, они бы все равно не поехали в Москву.

— В Москве театры, — тихо сказала она. — Все поэты живут в Москве. В День поэзии приходят пятнадцать тысяч человек, чтобы их послушать... В Москве есть открытый бассейн, в котором можно купаться даже зимой...

— Вот-вот! За этим он и едет, — съязвил директор.

— Ну хорошо! — закричал старик. — Могу не в Москву. Могу в Гудауту, чтобы тебе удовольствие доставить!

— Ехать надо бы к Ниночке, — сказала старуха.

Следует заметить, что обычно компания собиралась у них, и старуха всегда пропадала на кухне. А теперь ее кухня сгорела, и в чужом доме старуха сидела за общим столом, но ее по привычке не замечали, пока она не сказала про Ниночку. Тут на нее набросились все разом.

— И думать не могите! — заорал директор. — Вы ей ни к чему, и она вам ни к чему!

— Да, — твердо сказал главбух. — Нина ваша — оторви да брось. Лучше про нее не скажешь.

— А я лучше скажу! — бушевал директор. — Нинка — дрянь! Она вам хоть письмо когда прислала? Только телеграммы! «Шлите денег точка». Я не чужой, я имею право!..

Старик тоже осудил жену.

— Ты, старуха, молчишь-молчишь, а потом такое скажешь!.. Дело решенное. Поедем к Максиму в Гудауту.

— Климат там не для пожилых людей, — задумчиво произнес бухгалтер. — Давящий климат — в летний период дышать нечем.

Старик обиделся.

— В Москве нечем, в Гудауте нечем... Только у вас тут и подышишь!

— Я скорее за Москву, — закончил главбух, а директорская жена и дочка кивнули.