Собрание произведений в 2 томах. Том II (изд. 3-е) - Леонид Львович Аронзон

Видел кто-либо когда-то

жопу бородатую?

Отвечают дети глупо:

«То не жопа — рожа Юппа!»

〈1966?〉

312

Когда б я был Гаврилой зван,

а папа был бы мой Роман,

то я в сердцах подумав: Хер с ним!

Альтшулеру отдал бы перстень!

 —

Разночтение:

То я б в сердцах подумал — Хер с ним!

И Аронзону б отдал перстень.

〈Декабрь? 1966〉

313. Подношение супруге

Вам в праздник навсегда даря

не шубу, не блокнот, не люстру,

не утварь пышную дворян,

нет, и не розу января, —

глядя на Вас с тем самым чувством,

когда всё, что без Вас, то зря, —

шедевр михновского искусства

преподношу, рублём соря…

31–1 1966–1967

314. Ёж № 1

«А у Ежа-то хуй моржа!» —

сказала Мышка, вся дрожа.

Мораль последует такая:

находят то же, что теряют.

А может быть ещё мораль:

и Ёж — хорош, и Мышку жаль.

Ещё мораль, уже стихами:

знай, с кем меняешься хуями.

Мораль: хоть с кем пари держу,

Ежу дала, но не дала Моржу.

Ежу-то что? А Мышке бы — хана!

когда б тот Ёж обворовал Слона.

и т. д.

〈Начало 1967〉

315. Басня

Ёж трусоват был, с заячьей душой.

Ежу приснился сон,

и до того большой,

что в сон вместился Слон,

и Ёж нечаянно, со сна

кольнул Слона.

Кольнул и осмелел —

все в сновиденьях смелы! —

де Слон тот крупнотел,

но в деле — мелок,

мол, стоило б Слону, не заносился чтобы,

укоротить до носа хобот…

Наутро был уволен Ёж

по сокращенью штатов.

Что, совпаденье? — Нет. — Так что ж?

А очень просто:

Слон был телепатом.

.

Спор длится до сих пор:

что телепатия — явленье или вздор?

Те, у кого к ней не лежит душа,

сходите в лес, спросите у Ежа.

〈Начало 1967〉

316

〈1〉

Какие чудные цветы,

почти тюльпаны!

какие зрелые мечты

почти что без обману.

Играй, плешивый музыкант,

пляши, цыганка,

я пропиваю свой талант,

ещё полбанки, официант,

ещё полбанки!

Как пахнут розы на ветру? —

всегда цветами,

как будто завтра я умру,

но как-то очень тайно,

как будто здесь из-за угла

в себя я целю выстрел,

и Моцарт реквием спешит

закончить быстро…

Играй, плешивый музыкант,

пляши, цыганка,

я пропиваю свой талант,

ещё полбанки, официант,

ещё полбанки.

〈2〉

Увяли длинные цветы

там, на верху блаженства,

увяли дети красоты

светло, по-женски.

И потому всю ночь в груди

тоски печаль гнездится,

открою клетку я, лети,

печали птица.

Я от любви к цветам дебил,

я к ним привязан очень,

я всех на свете разлюбил

за вас, цветочки.

Измучен Пруст был, как Тантал,

от астмы духа,

он прожил в славе и цветах,

но их не нюхал.

И потому всю ночь в груди

тоски печаль гнездится,

открою клетку я, лети,

печали птица!

〈Февраль 1967〉

317

Бонжур, мосье. Мерси, мосье. Вино,

что пили мы, всю ночь я ссал в окно.

После беседы вы, подопьянев,

вдруг возжелали мяса местных дев.

Пока я был фонтаном «Мальчик пис…»[4],

вы девушку ласкали сверху вниз.

Вы изливались так, я — по-иному,

прекрасно то, что выпили вино мы.

Мерси, мосье, за «Мерседес», на которой я сумел написать

На небе молодые небеса,

и небом полон пруд, и куст склонился к небу,

как счастливо опять спуститься в сад,

доселе никогда в котором не был,

напротив звёзд, лицом к небытию,

обняв себя, я медленно стою.

Л. А.

〈Июль 1967〉

318

Невысокое солнце над Биржей

о парадности северной лжёт.

Лошадь шла, видя только булыжник

и подруги прошедшей помёт.

Подчинясь петербуржской привычке,

вся бледна, одинока лицом,

и как лошадь была неприлична,

а не то чтобы зваться конём.

Катафалк ехал следом за нею,

на резиновых шинах катясь,

а я рядом шагал по панели,

оступаясь в дорожную грязь.

Однобокая двигалась лошадь,

на телеге стоял катафалк,

растянув бесконечные вожжи,

с двух сторон её кучер шагал.

Что везла эта бедная кляча?

Я, догнав её, в гроб заглянул:

и, от ужаса медленно плача,

перед всем ощутил я вину:

там лежала такая же лошадь,

только больше, чем эта, мертва,

и я, видом её огорошась,

на ногах удержался едва.

Бедной гнить на забытом погосте,

не вертеть за собой колесо.

Лошадь, если б когда-нибудь в гости

вам свернуть бы ко мне на часок,

я позвал бы Альтшулера к чаю

повальсировать с вами танго,

и Альтшулер бы, глуп и печален,

спел бы хором для нас «Иго-го!»

〈1967〉