Мать Тьма - Курт Воннегут

После нежных умных благодарных моих пальцев вступили другие инструменты наслаждения, полные нетерпения, лишенные памяти и условностей. Их моя рабыня принимала с жадностью… пока Мать-Природа, повелевавшая нашими самыми непомерными желаниями, уже не могла требовать большего. Мать-Природа сама возвестила конец игры… Мы откатились друг от друга…

Мы заговорили членораздельно впервые после того, как легли.

– Привет, – сказала она.

– Привет, – сказал я.

– Добро пожаловать домой, – сказала она.

Конец главы 643

На следующее утро небо было чистое, высокое, ясное, словно волшебный купол, хрупкий и звенящий, словно огромный стеклянный колокол.

Мы с Хельгой бойко вышли из отеля. Я был неистощим в своей учтивости, а моя Хельга была не менее великолепна в своем внимании и благодарности. Мы провели фантастическую ночь.

Я был одет не в свои военные излишки. Я был в том, что надел, когда удрал из Берлина и сорвал с себя форму Свободного Американского Корпуса. На мне было пальто с меховым воротником, как у импресарио, и синий шерстяной костюм – то, в чем меня схватили.

Причуды ради я был с тростью. Я делал потрясающие штуки с этой тростью: демонстрировал затейливые ружейные приемы, вращал ее, как Чаплин, играл ею, как в поло, объедками в водосточных канавах.

И все это время маленькая ручка моей Хельги скользила в бесконечном эротическом исследовании чувственной зоны между локтем и тугим бицепсом моей левой руки.

Мы шли покупать кровать, такую, как была у нас в Берлине.

Но все магазины были закрыты. День не был воскресеньем и, как мне казалось, не был праздником. Когда мы дошли до Пятой авеню, там, насколько видел глаз, развевались американские флаги.

– Великий Боже! – воскликнул я в изумлении.

– Что это значит? – спросила Хельга.

– Может, ночью объявили войну? – сказал я. Она судорожно сжала пальцами мою руку.

– Ты ведь так не думаешь, правда? – сказала она. Она думала, что это возможно.

– Я шучу, – сказал я. – Наверное, какой-то праздник.

– Какой праздник? – спросила она.

Я был в недоумении.

– Как твой хозяин в этой чудесной стране я должен был бы объяснить тебе глубокое значение этого великого дня в нашей национальной жизни, но мне ничего не приходит в голову.

– Ничего?

– Я так же озадачен, как и ты. Или как принц Камбоджи.

Одетый в форму негр подметал тротуар перед жилым домом. Его синяя с золотом форма поражала удивительным сходством с формой Свободного Американского Корпуса вплоть до последнего штриха – бледно-лавандовых полос вдоль штанин. Название дома было вышито на нагрудном кармане. «Лесной дом» называлось это место, хотя единственным деревом поблизости был саженец, подвязанный и закрепленный железными оттяжками.

Я спросил негра, какой сегодня праздник.

Он сказал, что День ветеранов.

– Какое сегодня число? – спросил я.

– Одиннадцатое ноября, сэр, – ответил он.

– Одиннадцатое ноября – День перемирия, а не День ветеранов.

– Вы что, с луны свалились? Это изменено уже много лет назад.

– День ветеранов, – сказал я Хельге, когда мы пошли дальше. – Прежде это был День перемирия. Теперь День ветеранов.

– Это тебя расстроило? – спросила она.

– Это такая чертова дешевка, так чертовски типично для Америки, – сказал я. – Раньше это был день памяти жертв первой мировой войны, но живые не смогли удержаться, чтобы не заграбастать его, желая приписать себе славу погибших. Так типично, так типично. Как только в этой стране появляется что-то достойное, его рвут в клочья и бросают толпе.

– Ты ненавидишь Америку, да?

– Это так же глупо, как и любить ее, – сказал я. – Я не могу испытывать к ней никаких чувств, потому что недвижимость меня не интересует. Без сомнения, это мой большой минус, но я не могу мыслить в рамках государственных границ. Эти воображаемые линии так же нереальны для меня, как эльфы и гномы. Я не могу представить себе, что эти границы определяют начало или конец чего-то действительно важного для человеческой души. Пороки и добродетели, радость и боль пересекают границы, как им заблагорассудится.

– Ты так изменился, – сказала она.

– Мировые войны меняют людей, иначе для чего же они? – сказал я.

– Может быть, ты так изменился, что больше меня не любишь? – сказала она. – Может быть, и я так изменилась…

– Как ты можешь это говорить после нашей ночи?

– Мы ведь еще ни о чем не поговорили, – сказала она.

– О чем говорить? Что бы ты ни сказала – это не заставит меня любить тебя больше или меньше. Наша любовь слишком глубока, слова ничего не значат для нее. Это любовь душ.

Она вздохнула.

– Как это прекрасно, если это правда. – Она сблизила ладони, но так, что они не касались друг друга. – Это наши любящие души.

– Любовь, которая может вынести все, – сказал я.

– Твоя душа чувствует сейчас любовь к моей душе?

– Безусловно, – сказал я.

– Ты не заблуждаешься? Ты не ошибаешься в своих чувствах?

– Ни в коем случае.

– И что бы я ни сказала, не сможет разрушить твою любовь?

– Ничто, – сказал я.

– Прекрасно. Я должна тебе сказать что-то, что боялась сказать раньше. Теперь я не боюсь.

– Говори, – сказал я с легкостью.

– Я не Хельга, – сказала она. – Я ее младшая сестра Рези.