Судьбы в режиме танго - Сергей Валериевич Добряков

— У Ницше тоже было расшатанное здоровье. Я уж молчу о Достоевском. А тут… Вообще-то, конечно, разбираться в этих партиях всё равно, что перебирать коллекцию насекомых. Но у эсдеков есть серьёзные люди. Вроде фракция там одна… Вот Лева, Алеша и Даня, по-моему, тянулись именно туда. Причем там народ терпеливый. Умеет ждать своего часа. И, знаешь, внимательного человека эти напугать могут.

Тевлик лежал спокойно и говорил размеренно. Теперь в его голосе отчётливо проявились какие-то лекторские нотки.

— Я не о себе, конечно. Я ничего не боюсь. Но год назад… Запомнил я одного парня. Даже больше года… На Путиловском, что ли, работал… Ну, и к разным партиям приглядывался… По крайней мере, он так говорил. А вообще, кажется, болтается повсюду. Симпатичный парень, низкорослый только. Но девушкам он нравился. Коля Ежов… Меня моложе… Ну вот, таких никогда никто не видит. Только им палец в рот не клади. А когда они симпатично улыбнутся и начнут долго и грубо кусаться…

Тогда поднимется вой: «Как же мы их раньше не заприметили?»

— Толя, а ты себе не противоречишь? Сам же позавчера говорил, что может быть большая война. И что мы из-за Сербии не останемся в стороне.

— А что, война революции может помешать? Вспомни пятый год.

— Как раз помню. Папа ведь под Мукденом погиб. Ты это знаешь.

— Прости, пожалуйста.

— Ничего. А будет война — брошу курсы и пойду в сёстры милосердия. Раненых оставлять без помощи подло. А уж отрезанную ногу из операционной я как-нибудь вынесу. Силы воли у меня хватит. Княжна Гедройц чудеса творит, а я чем трусливее?

— А я её не вынесу? Я имею в виду ногу, а не княжну Веру Игнатьевну. Вообще, очки мне уже требуются не только для чтения. Но раненого до операционной я таки тоже дотащить сумею.

— Я и не сомневаюсь. В тебе, мой любимый.

— А другой я людям и не нужен. Я это знаешь когда понял?..

— Я о тебе поняла иное. Тебя… Положим, оскорбляют. А ты не гнёшься, не ломаешься и уважаешь себя.

— Товарищи у меня другие? Да и отец… Знаешь, раз уж мы решили полежать и поболтать между разными бурями, давай перейдём к ещё более красивой теме.

— К какой же?

— Ну, хотя бы давай вернёмся к боксу. Понимаешь, когда я им овладел? Когда я рос, у нас с тобой на Лахтинской, в домах неподалёку жил один человек. Из латышей. Ты его не знала… А он… Кстати, как раз японскую войну прошёл. Теперь занимался разными вещами. Но нас этот Освальд Карлович обучал бесплатно.

Тевлик снова устроился поудобнее.

— Мы даже между собой церемонии завели… Коля Лутонин, Лёва, Алёша, Даня… Митя Бурлаченко… Ну и я, конечно… Как пойдем гулять или купаться — обязательно выберем место. И боксируем между собой. Причём не понарошку. И с купанием точно так же. Хоть вода ледяная — а мы всё равно в Неву… И соревнуемся — кто дольше проплывёт. Хорошая школа… Кому в драках держаться помогала, а кому-то и в учёбе…

— Согласись, что из тебя всё-таки вышел студент, а не хулиган. И с твоими друзьями всё непросто.

— Но я же не революционер, курсистка моя милая. Положим, в мещане я тоже никогда не попаду… Просто люди у нас плохо понимают, какое это важное оружие — ясный практический ум. Человек на туманной поэзии далеко не уедет. Даже в наше поэтическое время. Это и Блок, мне кажется, осознал.

— А как тебе Гумилёв или Ахматова?

— Очень ясные люди. На мой вкус, во всяком случае. Всем бы так писать.

— Главное… Они — хозяева своей судьбе и своим чувствам. А дальше…

В дверь постучали.

— Извиняюсь, — промолвили из-за, видимо, достаточно тонкой двери.

— С добрым утром, Родя, — отозвался Тевлик. — Прости, что не впускаем. Что-нибудь случилось?

— Ничего, Толя. Но скоро постояльцы начнут просыпаться. А ты сказал предупредить.

— Спасибо.

— Не надо ли чего?

— Благодарю вас. Не беспокойтесь, пожалуйста.

— Родион, мы сейчас соберёмся и уйдём тихо. С тобой переговорю до ухода. Тогда и разочтёмся.

— Сделаем. Опять извиняюсь, барышня.

— Не за что. Спасибо вам, Родион.

Я, кажется, забыл упомянуть, что кровать стояла чуть ли не впритык к двери. Тесная меблирашка, что ж поделаешь.

— Любопытно, за кого он меня принял? — нарушила молчание Катя.

— Он же с нашей улицы. Поэтому просто и сознательно тебя не узнал. Парень вежливый. И не болтун.

— А почему я его не вспомнила?

— Так он живёт на том конце. И в наш дом редко заглядывал. Петербургская сторона — не деревня, Господи Боже!

— Ну да…

— Ладно, мне тебя ещё на вокзал провожать. И домой заехать. Чтобы оттуда уж тоже к маме на дачу. — А…

— А отец, я же говорил, ни о чём не спросит. Есть у него сейчас такая поговорка: «Тебе жить».

— Ну, Зоя меня покрывает ничуть не хуже. И я её, и кухарка нас… Да просто мама помешана на приличиях. По старой памяти. Но к тебе-то она хороша… А если ещё и примешь православие…

— Ты моя жена. По-другому я на тебя не гляжу.

— Да, слушай… У тебя ведь день рождения скоро.

— Это точно. Уже будет двадцать… А знаешь, я ведь набавлять себе год только перед тобой и отвык. Ты в игры играть кого угодно отучишь. Я вот тебя уважаю ещё и за это.

— А что тебе подарить?

— Сегодняшней ночи мне, что ли, мало?.. Любимая моя…

Помолчали.

— Знаешь, Катюша… Мы сейчас совсем нагие. Только под одеялом. Так вот, при умывании и одевании давай не будем отворачиваться. Друг друга мы рассмотрели и взяли. Теперь запомним. Ну… Сколько нам ещё жизнь отмерит красоты и счастья? Ты в чём-нибудь уверена?

— Только давай быстро. Ты сам говорил. Да, и постельное бельё здесь оставим. Если возможно.

— Конечно… «Ой, полным-полна коробушка…», — вдруг пропел Тевлик. И так же замолчал. Вдруг.

— Милый… Хорошо, что мы всё-таки счастливы.

— А ещё лучше, что знакомы с детства.

Анатолий Семёнович Субботовский отодвинул в сторону и бумагу, и авторучку. Он уже не раз замечал, что воспоминания ему из себя вытаскивать всё же трудно… И вот это… И об одном раненом, который умер у него на руках в 1915 году. И о жертвах одной газовой атаки… И о том, как Катя всем перестала писать… Или письма не доходили?.. Всё-таки наступил уже год семнадцатый…

К вымыслу прибегать не хотелось…

30.10–30.11.2018.

04.04.2019

Скрытая идиллия

Рассказ

1

Этот типовой