Мещане - Максим Горький

Татьяна. Ну, не всё ли равно, папаша?

Бессемёнов. Я говорю не тебе, а матери. Тебе, я знаю, всёравно…

Акулина Ивановна. Всего фунт купила я, отец. Целая головаесть, только не успели

Бессемёнов. Я не сержусь… Я говорю пиленый сахар тяжел и несладок, стало быть, невыгоден. Сахар всегда нужно покупать головой… и колотьсамим. От этого будут крошки, а крошки в кушанье идут. И сахар самый он легкий,сладкий… (Дочери.) Ты чего морщишься да вздыхаешь?

Татьяна. Ничего, ничего… так…

Бессемёнов. А коли ничего, так незачем и вздыхать. Неужтоотцовы слова так тяжело слушать? Не для себя ради, а для вас же, молодых,говорим. Мы свое прожили, вам – жить. А когда глядишь на вас, то не понимаешь,как, собственно, вы жить думаете? К чему у вас намерения? Наш порядок вам ненравится, это мы видим, чувствуем… а какой свой порядок вы придумали? Вот он,вопрос? Н-да…

Татьяна. Папаша! Подумайте, который раз говорите вы мне это?

Бессемёнов. И еще, и без конца, до гроба говорить буду! Ибо– обеспокоен я в моей жизни. Вами обеспокоен… Зря, не подумавши хорошо, пустиля вас в образование… Вот – Петра выгнали, ты – в девках сидишь…

Татьяна. Я работаю… я…

Бессемёнов. Слыхал. А кому польза от этой работы? Двадцать пятьрублей твои – никому не надобны и тебе самой. Выходи замуж, живи законнымпорядком, – я сам тебе пятьдесят в месяц платить буду…

Акулина Ивановна (все время разговора отца с дочерьюбеспокойно вертится на стуле, несколько раз пытается что-то сказать и, наконец,ласково спрашивает). Отец! Ватрушечки… не хочешь ли? От обеда остались… а?

Бессемёнов (оборачиваясь к ней, смотрит на нее сначаласердито и потом, улыбаясь в бороду, говорит). Ну, тащи ватрушки… тащи… Эхе-хе!(Акулина Ивановна бросается к шкафу, а Бессемёнов говорит дочери.) Видишь,мать-то, как утка от собаки птенцов своих, вас от меня защищает… Все дрожит,все боится, как бы я словом-то не ушиб вас… Ба, птичник! Явился, пропащий!

Перчихин (является в дверях, за ним молча входит Поля). Мирсему дому, хозяину седому, хозяйке-красотке, чадам их любезным – во веки веков!

Бессемёнов. У тебя опять разрешение вина?

Перчихин. С горя!

Бессемёнов. С какого это?

Перчихин (рассказывает, здороваясь). Зяблика продал сегодня…Три года держал птицу, тирольской трелью пела, – продал! Почувствовал себяза этот поступок низким человеком и – растрогался. Жаль птицу, привык… любил…

(Поля, улыбаясь, кивает отцу головой.)

Бессемёнов. А зачем продавал, коли так.

Перчихин (придерживаясь за спинки стульев, ходит вокруг стола).Цену хорошую дали…

Акулина Ивановна. А что тебе деньги? Все равно зряпромотаешь…

Перчихин (усаживаясь). Верно, мать! Деньги мне не к рукам…верно!

Бессемёнов. Значит, опять-таки не было резона продавать…

Перчихин. Был резон. Слепнуть стала птица… стало быть, скоропомрет…

Бессемёнов (усмехаясь). Ты однако не совсем дурак…

Перчихин. Рази я это от ума поступил? Это от низости натурымоей…

(Петр и Тетерев входят.)

Татьяна. А Нил где?

Петр. Ушел с Шишкиным на репетицию.

Бессемёнов. Где это они играть хотят?

Петр. В манеже. Спектакль для солдат.

Перчихин (Тетереву). Божьей дудке – почтение! Синиц ловитьидем, дядя?

Тетерев. Можно. А когда?

Перчихин. Хоть завтра.

Тетерев. Не могу. Покойник есть…

Перчихин. До обедни?

Тетерев. Могу. Заходи. Акулина Ивановна! А не осталось личего-нибудь от обеда? Каши или в этом роде чего-либо?..

Акулина Ивановна. Изволь, батюшка, есть. Поля, принеси-катам…

(Поля уходит.)

Тетерев. Премного благодарен. Ибо сегодня, как вам этоизвестно, не обедал я по случаю похорон и свадьбы…

Акулина Ивановна. Знаю, знаю…

(Петр, взяв налитый стакан, уходит в комнату за аркой,сопровождаемый испытующим взглядом отца и недружелюбным Тетерева. Несколькосекунд все пьют и едят молча.)

Бессемёнов. А хорошо ты, Терентий Хрисанфович, заработаешь вэтом месяце. Почти каждый день покойник.

Тетерев. Везет… ничего.

Бессемёнов. И свадьбы часто…

Тетерев. И женятся усердно…

Бессемёнов. Вот накопи деньжат, да и сам женись.

Тетерев. Не хочется…

(Татьяна уходит к брату, и между ними начинается тихаябеседа.)

Перчихин. Не женись, не надо! Нашему брату, чудаку, женитьбани к чему. Лучше пойдем снегирей ловить…

Тетерев. Согласен…

Перчихин. Расчудесное это занятие – снегирей ловить! Толькочто снег выпал, земля словно в пасхальную ризу одета… чистота, сияние и кроткаятишина вокруг. Особенно ежели день солнечный – душа поет от радости! Надеревьях еще осенний лист золотом отливает, а уж ветки серебрецом снежкапухлого присыпаны… И вот на этакую умилительную красоту – гурлы! гурлы! – вдругс небес чистых стайка красных птичек опустится, цви! цви! цви! И словно макирасцветут. Толстенькие эдакие пичужки, степенные, вроде генералов. Ходят иворчат и скрипят – умиление души! Сам бы в снегиря обратился, чтобы с нимипорыться в снегу… эх!..

Бессемёнов. Глупая птица, снегирь.

Перчихин. Я сам глупый…

Тетерев. Рассказано хорошо…

Акулина Ивановна (Перчихину). Младенец ты…

Перчихин. Люблю птичек ловить! Что есть на свете лучшепевчей птицы?

Бессемёнов. А ловить ее, птицу-то, грех. Знаешь?

Перчихин. Знаю. Но ежели люблю? И ничего кроме делать неумею. Я так полагаю, что всякое дело любовью освящается…

Бессемёнов. Всякое?

Перчихин. Всякое!

Бессемёнов. А ежели кто любит чужую собственностьприкарманивать?

Перчихин. Это уж будет не дело, а воровство.

Бессемёнов. Мм… Оно пожалуй…

Акулина Ивановна (зевая). Охо-хо! Скушно что-то… И как этопо вечерам скушно всегда… Хоть бы ты, Терентий Хрисанфович, гитару свою принесда поиграл бы…