Чтец - Бернхард Шлинк

Следующая неделя была у меня особенно занятой. Я не помнюбольше, подгонял ли меня по времени доклад, который я готовил, или я самподстегивал себя своим усердием и рабочим азартом.

Мои представления, с которыми я начал работу над докладом,никуда не годились. Когда я стал проверять их, я наталкивался там, где ожидалувидеть смысл и закономерность, на одну случайность за другой. Вместо того,чтобы смириться с этим, я искал дальше, возбужденно, ожесточенно, боязливо, какбудто с моим представлением о действительности сама действительность пошлавдруг по ложному пути, и я готов был переиначить факты, раздуть или урезать их.Я пришел в состояние странного беспокойства, хотя и засыпал, когда ложилсяпоздно, однако через несколько часов сразу просыпался, чтобы снова встать ипродолжить читать или писать.

Я занимался также делами, связанными с предстоящим выходомХанны из тюрьмы. Я обставил ее квартиру, простой мебелью из светлого дерева и несколькимистарыми предметами, предупредил еще раз грека-портного и обновил информацию окультурно-просветительных мероприятиях в районе. Я накупил продуктов, заполнилполку книгами и развесил на стенах картины. Я пригласил садовника, которыйпривел в порядок небольшой садик, окружавший террасу перед жилой комнатой. Всеэто я делал тоже в странном возбуждении и ожесточении; слишком много всего наменя навалилось.

Но этого было как раз достаточно, чтобы не думать о новойвстрече с Ханной. Лишь иногда, когда я ехал на машине или сидел усталый записьменным столом или лежал без сна в кровати или находился в квартире,подготовленной для Ханны, мысль о встрече с ней пересиливала все и давала волювоспоминаниям. Я видел ее на скамейке с глазами, направленными на меня, виделее в бассейне, с лицом, обращенным ко мне, и мною вновь овладевало чувство, чтоя предал ее и заразился от нее виной. И снова я восставал против этого чувстваи обвинял ее и находил дешевым и простым то, как она избавилась от своей вины.Отдавать себя только на суд мертвых, ограничивать вину и ее искупление плохимсном и кошмарами — где же тогда, спрашивается, были живые? Но то, что я имел ввиду, были не живые, а я сам. Не должен ли был и я тоже потребовать от нееответа? Где же был для нее я?

Накануне того дня, как забрать ее, я позвонил в тюрьму.Сначала я поговорил с начальницей.

— Я немного волнуюсь, — сказала она мне. — Знаете, до тогокак выйти на свободу после столь длительного пребывания в тюрьме, заключенные,как правило, уже проводят по нескольку часов или дней за ее пределами. ФрауШмитц не хотела воспользоваться этой возможностью. Завтра ей будет нелегко.

Меня соединили с Ханной.

— Подумай, что нам завтра предпринять. Ты сразу хочешь ксебе домой или, может, нам выехать в лес или к реке?

— Я подумаю. Ты по-прежнему любишь все планировать, как япогляжу.

Это меня рассердило. Рассердило, как это бывало, когда моиподруги говорили мне, что я не достаточно спонтанен, что я слишком сильнонапрягаю свою голову вместо того, чтобы отдаться на волю чувств.

Она уловила в моем молчании недовольство и рассмеялась.

— Не сердись, парнишка. Я не хотела тебя обидеть.

Я уже сказал, что на скамейке во дворе тюрьмы я увидел вХанне старую женщину. Она выглядела старой и пахла старостью. Я совсем необратил внимания на ее голос. Ее голос остался таким же молодым, как и былкогда-то.