Глухомань - Борис Васильев

Вдруг в Москву вызвали. В министерство. Уж и Советского Союза не существовало ни на каких картах, кроме исторических, а министерства благоденствовали при старых, очень даже знакомых мне именах. В частности, мой вызов подписал однокурсник, доселе носивший, правда, папки из кабинета в кабинет. Ну, думаю, дело плохо: закроют моих патронников вместе с оружейниками ввиду нехватки средств для нелегального вывоза за рубеж.

Того же мнения придерживался и Херсон Петрович:

— Похоже, что возвращение будет огорчительным.

А накануне отъезда, когда у меня уж и билет на руках был и Танечка чемодан уложила, заехали афганцы. Все трое — Андрей, Федор и Валера. С бутылкой и озабоченностью на лицах. Я подумал сперва, что пронюхали о моем вояже в столицу, но оказалось — по делу.

— Странный звонок, крестный, — вздохнув, сказал Андрей. — Звонил сам Юрий Денисович Зыков. Лично отцу. Без секретаря, напрямую. Сказал, что месяц пробыл за границей, только что вернулся. Выразил свое сочувствие и добавил при этом, что с долгом готов обождать, это, мол, не к спеху. И главное, никакого счетчика и никаких процентов за просрочку. Все — согласно договору. Странно?

— Он и вправду отсутствовал?

— Отдыхал на Кипре, — сказал Федор. — Это точно.

— Значит, местная банда работала, пока его не было, — предположил я. — Ну и, как говорится, слава богу.

— Не совсем, — Андрей вздохнул. — Есть одна неувязочка. Двусторонняя, как медаль.

— Какая еще неувязочка?

— Валера третьего отловил, из тех, кто над Катькой издевался, — сказал Андрей. — Припугнул, тот все и выложил.

— Что именно? Не темни, Андрей, я этого не люблю.

— Два факта, — сказал Валерий. — Но оба — непроверенные. Может, так просто ляпнул, чтобы только отговориться.

— Давай непроверенные.

— Первый: все трое подкрутков — действительно из спортлагеря, которым Спартак Иванович руководил. Бывший ваш первый секретарь.

— Ну, это еще ни о чем не говорит.

— Зато второй говорит, — сказал Андрей, перехватив инициативу разговора: за ним такое водилось. — Будто припугнуть отца через Катьку ребятам велел сам Спартак. Потому-то и не изнасиловали: ему уголовщина не с руки, у него — планы.

Я призадумался. Это могло быть похоже на правду, если бы я лично не знал Спартака. Веселого, даже чуточку бесшабашного парня, умевшего и подраться, и забыть про драку чисто по-мужски. Что-то тут явно не сходилось, особенно если учесть, что Спартак Иванович и впрямь любил мою Тамарочку, а Тамарочка не утратила и очень не хотела утрачивать дружбу со мной. Нет, тут что-то было не так, о чем я и сказал ребятам.

— Отец тоже так считает, — тотчас же согласился Андрей. — Он сразу сказал, что парень просто на авторитет сослался, только и всего. Похоже на правду, крестный?

— Похоже, — сказал я.

И с чего-то вздохнул. Не удержался.

— Ну, тогда выпьем на дорожку, — с огромным облегчением сказал Андрей. — Танюшка, вали на стол закуску!

Хорошо выпили, хорошо закусили. Потом Танюша вместе с ребятами меня на поезд усадила, и укатил я в столицу нашей Родины. В город-герой Москву.

Только не спалось мне в том поезде, несмотря на мягкий вагон и выпитую водку. Что-то тревожно было…

— Он — злопамятный, — сказал мне Ким о Спартаке.

Но ведь он же первым и отмел признания перепуганного паренька. Правда, до этого был звонок Зыкова. А я так и не успел с Альбертом поговорить. И что-то меня тревожило.

Впрочем, почему — «что-то»? Спартак Иванович меня тревожил. Точнее, не столько он, сколько его внезапное возникновение в этом страшноватом деле. С до ужаса перепуганной девочкой и двумя порядком избитыми парнями в больнице. А парни-то из спортивного лагеря, который организовал Спартак и которым долгое время руководил, всегда лично отбирая кандидатов в будущие чемпионы.

А поезд мчал сквозь всю нашу необъятную глухомань, в которой жили свои танечки и тамарочки, свои спартаки ивановичи и херсоны петровичи, свои кимы и пока еще живые вахтанги, свои «подкрутки» и свои беспощадные ребята, прошедшие Афган и оставившие там всякое сострадание как излишний балласт.

Мчал поезд.