Репетитор - Георгий Исидорович Полонский

Ж е н я. Что ты городишь?!

К а т я. А в восемнадцать лет жить хочется, Женечка! Только я согласна не на всякую жизнь… Вот ты меня поманил куда-то, и видишь, я уже хотела все старое поломать, осмелела. Ты мне пристегнул крылышки!.. Теперь давай дальше, рассказывай конкретно, как лететь и куда… Или ты уже задний ход даешь?

Ж е н я. Да почему, Катя? Все зависит от нас…

К а т я (встала за креслом-качалкой, где он сидит, положила руки ему на плечи). От вас — это точно. От тебя и твоей замечательной бабушки… Ой, неужели это будет? Смотри, Женечка, чтоб крылышки-то не отвалились! У меня в тетрадке для афоризмов есть выражение: «Мы в ответе за тех, кого приручили»…

Ж е н я. Я помню это и знаю откуда.

К а т я (теребит его волосы). Все ты знаешь, все ты помнишь… Только ты сделай так, если уж обнадежил… А я тебе за это… не знаю что. Что хочешь, буквально. Ты рассчитывай…

Ж е н я (сквозь зубы). О-о-о! (Вырвался от нее.)

К а т я. Что? Нога заболела?

Ж е н я. Да какая нога? Или я не понял, или ты сказала несусветную пошлость! Говорить о крыльях, цитировать Экзюпери… а потом вдруг ляпнуть такое рыночное… «Ты рассчитывай»! Конец света.

К а т я. Ты чего, рассердился? Жень, но у меня же не такое было воспитание, как у тебя, это можно было сразу понять… Может, слово не то, но я искренне сказала… в смысле благодарности!

Ж е н я. Ты хотя бы не продолжай, глупенькая! Ведь черт знает до чего договоришься…

К а т я. Глупенькая, да! И пошлость ко мне, может быть, пристала. И не всегда знаю, как культурно сказать. Не было у меня такой бабушки, не записана я в Ленинскую библиотеку… А от осины не родятся апельсины! Давай, Жень, отлипну я от тебя, не морочь себе голову на отдыхе, ступай к бабушке… Играй в бильярд, в пинг-понг, загорай… Кстати, я выдам тебе твои солнечные очки, и будь здоров! На, а то я все забываю… (Достает очки из тумбочки.)

Ж е н я. Как — очки? Ты же сказала, что я их тут не оставлял…

К а т я. Да-да, хотела прикарманить! Что упало, то пропало. А кто ты был для меня в первую минуту? Посторонний московский фрайер… Видишь теперь, с кем связался? А говорил — святая наивность!.. Ну и все… И развяжись, пока не поздно. Пока у тебя целы часы, бумажник… И хромай! (У нее совсем близко слезы.)

Ж е н я (надел темные очки и ходит со своей палочкой). Я еще немного тут похромаю.

К а т я. Ой… вот опять ляпнула… А разве я в этом смысле? И здоровым говорят «хромай»… Нет, ну правда: зачем тебе пачкаться со мной? Тебя под стеклом надо держать… С табличкой: «Руками не трогать».

Ж е н я. Чушь какая.

К а т я. Не чушь, а точно! Мне вот захотелось тебя тронуть, не знаю почему, но по-честному захотелось, по-хорошему… Ну и сказала от стеснения не то слово… И сразу — «пошлость», «несусветная», «рыночная»! Скажи лучше прямо: испугался!

Ж е н я (морщась). Да не то, Катя, не то…

К а т я. То самое! Кого испугался-то? Меня? Или охранничка моего? Который может прикатить и проверить: что это за репетитор такой?

Ж е н я. Я не думал о нем. Я думал, Катя, и продолжаю думать вот что: если те, «кого мы приручили», говорят и делают глупости, то пользоваться этим нельзя, бессовестно…

К а т я. Что-что-что?

Ж е н я. Ты подумай, это несложно… Но с очками… Катюша, есть же вещи, которые нам запрещает инстинкт чистоплотности, это так просто, что даже не объяснишь! И пожалуйста, на воспитание не сваливай: фразочка «мы академиев не кончали» уже пятьдесят лет как не работает! Есть десять заповедей, которые знала даже лапотная, неграмотная Россия! Есть  с а м о в о с п и т а н и е, в конце концов, может быть, главное из всех воспитаний…

Катя сидит сникшая, безучастная… Ее затравленность пристыдила Женю.

Кажется, я слишком всерьез принял свою учительскую роль… Резонер, да? Узкий, сухой резонер… Катя, если б ты знала, как иногда я самого себя кляну… свое устройство… Хуже кляну, чем тебя сейчас… ей-богу.

К а т я. Нет, я правильно говорю: под стекло тебя надо, в музей… Уникальный ты все-таки парень.

Ж е н я. Да? А у тебя волосы морем пахнут… (Заставил себя отойти. Вернулся. Уставился в ее тетрадку и вдруг засмеялся.) Это ты уникальная! Смотри, как ты написала фамилию Мейерхольда. Ее же не узнать, Катя, милая! (Исправляет.)

К а т я. Еще раз скажи…

Ж е н я. Мей-ер-хольд.

К а т я. Да не это! Скажи еще разок: «Катя, милая!»

Ж е н я (помолчав). Катя, милая, мы ужасно отвлеклись от сути, так нам ничего не успеть.

К а т я (вздохнув, вернулась на свое место за столом, придвинула тетрадь). Я вся к вашим услугам!

Свет гаснет.

Картина пятая

И был еще один вечер на той же неделе…

Ж е н я  сидит на скамье с книгой и сигаретой, он улыбается, поеживается, хмурится, грызет пластмассовый заушник своих темных очков, и все это безотносительно к тому, что видит в книге… Появляется  З а м я т и н а.

Ж е н я (встает). Ну что?

З а м я т и н а. Что тебя интересует? Если копчушки — они были превосходные. Я хотела оставить тебе половину, но меня такая жадность разобрала, что не надейся…

Ж е н я. Какие копчушки?!

З а м я т и н а. Которые принесла мне твоя ученица. Бельдюга называется. Дивная вещь, как бы ни роптала против нее моя печень…

Ж е н я. Ксеня, я спрашиваю: что Катя, читала она тебе?

З а м я т и н а (садится). Нет. Заявила, что стихотворение Риммы Казаковой должна еще повторить, что сбивается, а вместо «Слона и Моськи» приготовит «Волк и Ягненок»… В общем, крутится девочка. Вот накормила меня копчушками, поболтали о том о сем…

Ж е н я. О чем именно?

З а м я т и н а. О том, например, как она работала в «Луна-парке», на аттракционе «Пещера неожиданностей»… Я, грешным делом, подумала: может быть, это и есть ее место в жизни?

Ж е н я. Высокомерная шутка, Ксеня. И несправедливая.

З а м я т и н а. Ну посмотрим, я хотела бы ошибиться…

Ж е н я. Значит, ты поела копченой рыбки, и на этом все кончилось?

З а м я т и н а. А что я должна? Разучивать с ней текст басни? Уволь, пожалуйста… Я столько слышала от поступающих этих «Волков и ягнят», «Ворон и лисиц», «Кукушек и петухов», что меня можно изваять в бронзе рядом с Крыловым, я уже достойна… Сидит Крылов, а на плече у него этакая старая ворона. И вместо сыра у нее в клюве — студенческий билет.

Ж е н я. Ну и к чему этот щемящий образ? А Катя — лиса, так надо понять?

З а м я т и н а. Бог с тобой, я никак не обзывала твою Катю, она мне симпатична… Но