Отражённым светом - Алексей Борисович Черных

Из крошечных комедий безвременья:

Земля — театр, небесный театрал,

Скучая, бдит, кто бьётся, кто торгует.

Могила скроет нас от солнечных зерцал —

Игра ничьей закончится впустую.

* * *

Прекрасен и неуловим

Небесный Иерусалим,

Блистает горним хрусталём,

Пылает трепетным огнём.

Мой путь к нему и кос и крив,

Но я иду, пока я жив,

Хоть он далёк и невидим,

Небесный Иерусалим.

* * *

Легко не знать, что будет завтра,

Не видеть точек бифуркаций.

Овсянку с фруктами на завтрак

Есть до овсяночных мутаций.

А антропологи вещают

(И Дробышевский подтвердит то):

Мозг человеческий теряет

Брутто-размеры-габариты.

Не говоря о предках наших,

Мозг даже у неандертальцев

Побольше был, чем есть — у кашей

Себя харчующих страдальцев.

Чем человек сумеет встретить

Возможных бедствий наступленье?

Природа может ведь ответить

На наше к ней пренебреженье.

Ведь если вдруг нахлынут стаи

Из чёрных лебедей нежданных,

Мозг кашеедов враз растает,

Растёкшись месивом овсяным.

P.S. Жри авокадо и ешь курагу,

Мясо и сало оставишь врагу!

* * *

Покойся с миром, брат-неандерталец,

Увы, твой век был буен, но недолог.

Тебя найдут, и долу вздымет палец

Какой-то бородатый антрополог.

Воскликнет: «Ах, чудесная сохранность,

Какая челюсть, ах, какие дуги!»

Да, брат-неандерталец, это данность —

Всего себя отдать для благ науки.

* * *

Бледно-кисельным туманом

Заволокло всю округу.

Сыростью, как дурманом,

Пространство ужалось туго.

Мир потерял воздушность,

Его загребла лениво

Влажно-туманная сущность,

Некий субстрат депрессива.

Кажется, будет сыро

Вечность и суше не станет.

Кажется, ёжики мира

Все как один в тумане.

Сонет укра́инский (от Пушкина)

Прости, укра́инский мудрец,

Что я по глупости упорной

Суть подменяю яркой формой

И льщу себе, что я творец.

Прости за то, что не боец,

За то, что с силою задорной

Я с мельницею иллюзорной

Не бьюсь, как Дон Кихот-храбрец.

Что интонацией минорной

Звучанье строчки стихотворной

Я порчу, как неловкий чтец.

За то, что о проблеме спорной

Сужу с уверенностью вздорной,

Прости украинский мудрец.

Мрачные осенние размышления перед сном

Иные мы, иные люди,

Иные страны, города…

А вот планет иных не будет —

Для нас не будет — никогда.

Не вся доступна «инота»:

Не будет новых измерений,

Иных вселенных и миров…

Хотя, возможно, некий гений

Чрез пару-троечку веков

Сорвёт с вселенских тайн покров…

Но мы уже к тому моменту,

Забыв о притяженье звёзд,

Все как Танатоса клиенты,

Былой эпохи рудименты,

Отчалим строем на погост.

А там иные наши взгляды,

Идеи, замыслы, мечты

Куском блестящим рафинада

Истают быстро, как и надо

Под едким действием воды.

И всей кладбищенской среды.

О, чёрт возьми, какие думы

Порой неумный мозг гнетут,

Как шквал пустынного самума,

Успокоенья не дают.

Уснуть теперь — напрасный труд.

P.S.

Откуда выйдем мы, куда мы, блин, придём?

Домчимся, долетим или доедем?

Прямой дорогой или обходным путём

Чрез червоточину в пространственном клозете?

* * *

Не пойму: я стою на земле

У подножия звёздного неба?

Иль небесного свода желе

Стало твердью, где я ещё не был?

С ног на голову перевернуть

Мир в сознании суетном просто:

Стоит лишь по-другому взглянуть

На мерцанье плантации звёздной.

И представить себе, что они,

Непонятные точечки света —

Разноцветье мерцаний — сродни

Искрам в ясной поэзии Фета.

Что они как основа основ,

Как начало начал — наши корни,

Обещающие любовь

С указаньем дороги в град горний…

…Что-то словно случилось со мной,

Мысли как бы сорвались с опорок.

Нужно срочно мотнуть головой

И отбросить чарующий морок.

Ах, ну да… я же в мокрой траве,

После денных забот тренируясь,

Замер, стоя на голове,

Вверх тормашками, — небом любуясь.

Байрон. ПАМЯТЬ

Свершилось! Видел то во сне:

Надежды луч не светит мне;

Чреду немногих славных дней

Порыв несчастий охладил

И тёмным облаком накрыл.

Любовь, Надежда, Радость, — эй! –

Прощайтесь с Памятью моей.

1806

* * *

Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,

И звезда с звездою говорит.

М. Ю. Лермонтов

Нынче трудно выйти на дорогу

Одному, да так, чтоб сквозь туман

Путь кремни́стый, устремлённый к Богу,

Был бы как пустынный автобан.

Все кремни́стые, асфальтовые трассы,

Зимники, грунтовки, большаки́

Транспортом загружены всечасно:

Шу́мы, выхлопы, жужжание, гудки.

Блеском фар засвеченное небо —

Как звезда с звездою говорит,

Мы не слышим: мы глухи и слепы.

Мир не внемлет Богу, а шумит…

* * *

…Ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий,

Не дойду до дома с дружеской попойки.

Там вон встретил вербу, там сосну приметил,

Распевал им песни под метель о лете.

Сам себе казался я таким же клёном,

Только не опавшим, а вовсю зелёным.

И, утратив скромность, одуревши в доску,

Как жену чужую, обнимал берёзку.

С. Есенин

Берёзе трудно понимать

Есенинскую грусть.

Зачем принялся он читать

Стишки ей наизусть?

Зачем разносит перегар,

Витийствуя с утра?

И страсти распаляет жар,

Когда кругом хандра.

Зачем к тому ж, подлец такой,

Обняв её (ой-вей!)

Своей распутною строкой

Глаголет не о ней?

А вспоминает некий клён,

Какую-то сосну,

И вербу вспоминает он,

А может, не одну.

Ах, как же, Серж, распутен ты,

Обидно, аж до слёз.

Не ценишь чистой красоты

Разнеженных берёз.

* * *

Вот какой рассеянный

С улицы Бассейной!

Вместо шапки на ходу

Он надел сковороду.

С. Я. Маршак

Вместо шапки на ходу

Надевать сковороду

Нелегко и неудобно,

Глупо, неправдоподобно.

Как её там закреплять?

Будет с головы съезжать.

Будет ручка сковородки

Колотить по подбородку,

А потом, уйдя в полёт,

С головы его падёт

И, скользнувши по дуге,

Больно стукнет по ноге.

Если ж глянуть по-другому,

То приветствовать знакомых

Сковородкою сподручней:

У неё в наличье ручка —

Ею проще «шляпу» снять

И с почтеньем приподнять,

Говоря друзьям «Бонжур!»

Вот такой родился сюр

В честь вошедшего в века

Самуила Маршака.

* * *

Джеро́м — тот, кто Кла́пка Джеро́м

С Уильямом нашим Шекспиром

Затеяли диспут о том,

Что более ценится миром.

Хваля век шестнадцатый, Билл

К семнадцатому был хладен.

Он