Пьесы и тексты. Том 2 - Михаил Юрьевич Угаров

Сцена шестая

Комната в доме на Выборгской стороне. Чистота, порядок и уют. На окнах – цветы. Под потолком – четыре клетки с чижами и канарейками.

ЗАХАР. Выборгская сторона – это вам не Гороховая улица!.. Ни пыли, ни копоти. Безбородкин сад рядом, Охта под боком, Нева в двух шагах!

ОБЛОМОВ. Да здесь, говорят, волки бегают.

ЗАХАР. Зато конюшня своя.

ОБЛОМОВ (мрачно). Зачем мне конюшня?

ЗАХАР. Свой огород, за капустой да репой в лавку не бегать.

ОБЛОМОВ (кисло). Какой огород? Какая капуста? Какая репа?

ЗАХАР. И задешево! Почти даром!

ОБЛОМОВ. Куда это, Захар, у нас все деньги вышли? Летом была тысяча рублей. А теперь триста. Куда делись? Уж не воры ли?

ЗАХАР. Кабы воры, так все бы взяли.

ОБЛОМОВ. Что бы тебе траты записывать?

ЗАХАР. Не дал Бог грамоты. А грамотный-то давно бы уж серебро из буфета стащил! (Радостно.) А хозяйка какова? Уж и бела, и полна!.. И брови у ней есть и румянец!

ОБЛОМОВ (оживившись). Агафья Матвеевна? У ней руки хороши… И конюшня своя, и огород, и капуста с репой. В лавку не бегать. (Радостно смеясь.) Собаку заведу! Или кота. Лучше кота! Коты ласковы, мурлычат…

ЗАХАР. Барышню встретил.

ОБЛОМОВ (замер). Какую барышню?

ЗАХАР. Ольгу Сергеевну. Здоровы ли – спрашивала. Что, мол, делали?

ОБЛОМОВ. А ты?

ЗАХАР. Ужинали, говорю. «А разве барин ужинает на ночь?» – спрашивает. Двух цыплят, мол, только скушали.

ОБЛОМОВ. Дурак! Дурак!

ЗАХАР. Где дурак-то? Разве это неправда? Вот я и кости цыплячьи сейчас покажу!

ОБЛОМОВ. Дурак! (Пауза.) Что еще спрашивала?

ЗАХАР. Что, мол, делал в другие дни. Ничего, мол, не делал, лежал.

ОБЛОМОВ (хватаясь за голову). Какой яд – этот человек! Что – барышня?

ЗАХАР. Ничего. Письмо велели передать.

ОБЛОМОВ. Что ж ты молчишь? Ты губишь меня, Захар! Давай сюда письмо!

ЗАХАР. Вон, на столе.

ОБЛОМОВ (вскрывает письмо. Читает). Так… Утреннее умывание… Мокрое полотенце… Гимнастика… не менее четверти часа… у настежь раскрытого окна. Плотный завтрак. Крепкий английский чай. Газеты… Утренняя прогулка… не менее полутора часов. Чтение книг по списку… Сидя на стуле, а не лежа на диване…

Торопливо смотрит в конец письма.

«Илья, мне скучно без вас. Пела Casta diva, но вас не было рядом. Пела плохо, рассердилась. Захлопнула крышку пианино, прищемила палец. Долго плакала. Вы меня любите – я однажды узнала, но навсегда. И счастлива, хоть не повторяйте мне никогда. Что любите меня. Для меня любовь – все равно что жизнь. А жизнь – это долг и обязанность. Следовательно, любовь – тоже долг. У меня достанет сил прожить и пролюбить всю жизнь… Больше и лучше любить я не умею».

ОБЛОМОВ хватается за сердце.

Любит… Она меня любит… Разве это возможно? (Подносит письмо к глазам.) Вот письмо… Строчки… Буквы… Значит, правда… Любит.

Подходит к зеркалу, долго и внимательно оглядывает себя.

Высок и строен… Черные кудри… На лице отвага, улыбка гордая… Сильный и глубокий взгляд, немного холодный… который добирается до самого сердца… и выдает ум и силу! Любая женщина тотчас смиряется перед ним и склоняет голову…

Пауза.

Он управляет собой и другими. Все дается ему легко. Куда ни придет, с кем ни сойдется – раз! – и овладел. Играет, будто на инструменте…

Пауза.

Как это сказано у Лермонтова про глаза? Ага – «они не смеялись, когда смеялся он!..»

Пауза.

Пятясь, отступает от зеркала. Закрывает лицо руками.

Нельзя… Так нельзя… Вчера пожелал страстно… до изнеможения… А сегодня… уж достиг желаемого… Так нельзя. Ведь это – прóпасть. Ведь это означает, что послезавтра… Краснеешь, что пожелал. И что получил – краснеешь. Клянешь – зачем все исполнилось. А как знать – чего желать? Того или этого? Как угадать? Добро бы еще желания не исполнялись… А когда – все наоборот? Захотел – на!..

Пауза.

Накрыл голову ладоням и оказался «в домике». И сразу успокоился, выражение лица сделалось ровным. И – родилась мысль.

Она не любит меня. (Выдохнул с облегчением.) Таких не любят. (Засмеялся.) Толст. Ленив. Глуп. К делу не приспособился. На службе не сгодился. Однажды циркуляр вместо Астрахани отправил в Архангельск, и был уволен. За тупость.

В волнении ходит по комнате.

Она не любит меня! Разве это любовь? Ведь это только приготовление к любви. А я? Я просто подвернулся первым, для опыта сгодится, по случаю. Встретился нечаянно, попал ошибкой… Вот оно что! Явится другой, и она тотчас скажет мне – ошибка! И отвернется.

Бросается к столу, достает бумагу и перо.

Боже мой! Ты открыл мне глаза. Еще не поздно!

Обмакнул перо в чернильницу. И – замер, не в силах написать ни строчки…

Портьера на двери отодвинулась и в комнату вошла хозяйка дома – Агафья Матвеевна ПШЕНИЦЫНА. Подняла штору на окне, принялась поливать цветы на подоконнике.

ОБЛОМОВ (бормочет). Прочтите это письмо до конца. И поймите, что… (Пауза.) Что иначе поступить я не могу. Почему? (Пауза.) Потому… Потому что… Ольга… Впереди… Что впереди? (Пауза.) Вот что. И… (Оборачивается к Пшеницыной.) Вот у вас цветы. Вы любите их?

ПШЕНИЦЫНА. Нет. Они давно тут, еще при муже были.

ОБЛОМОВ. Как их зовут?

ПШЕНИЦЫНА. Эти-то? (Вздохнув.) Ерани.

ПШЕНИЦЫНА принимается кормить птиц.

ОБЛОМОВ. Что у вас за птички?

ПШЕНИЦЫНА. Тут чижи. Там канарейки. Тут опять чижи, там опять канарейки.

Пауза. ОБЛОМОВ, вздыхая, вновь наклоняется к письму.

ОБЛОМОВ (пишет). Как птичка!.. Улетайте, как птичка, ненароком присевшая не на ту ветку… Вы не лжете и не обманываете меня, но вы не любите меня! Ваше люблю не есть настоящая любовь, а только будущая…

ПШЕНИЦЫНА выходит из комнаты.

(Провожая ее взглядом). Какие локти у ней… Еще с ямочками!

Вновь наклонился к письму.

Вы не любите меня и любить не можете. Но еще не поздно! Мы оба еще можем избавиться от будущих упреков совести.

Входит ПШЕНИЦЫНА, в руках у нее блюдо с пирогами, накрытое белоснежным полотенцем.

ПШЕНИЦЫНА. Пока горяченькие-то. Кушайте.

Уходит.

ОБЛОМОВ принюхивается.

ОБЛОМОВ (лихорадочно пишет, словно торопясь). Прочтите это письмо до конца. И поймите, что иначе поступить я не могу. Мы так внезапно, так быстро сделались больны, и это помешало мне очнуться ранее. (Почесав в затылке.) Больны – нехорошо. Впрочем… Это все Штольц! Привил нам обоим любовь, как оспу! (Пишет.) Вы ошиблись, я не тот, кого вы ждали, о ком мечтали. Погодите, он скоро придет. И тогда вам станет стыдно за вашу ошибку. А мне этот ваш стыд сделает боль. Это все к лицу молодости, она легко переносит раны… Мне же к лицу покой, хотя скучный, сонный, но он знаком мне, а с бурями я не управлюсь!.. (Помолчав. С воодушевлением.) Хорошо, когда пирог с луком или с морковью. С цыплятами хорошо, со свежими грибами. (Нюхает пироги.) С луком! К ним бы водки сейчас, на смородиновом листу.

Входит ПШЕНИЦЫНА с запотевшим графинчиком.

ПШЕНИЦЫНА. Пока холодненькая-то. На смородине, на молодом листу.

ОБЛОМОВ. Вы все за работой, Агафья Матвеевна. Ведь вы так устанете.

ПШЕНИЦЫНА. Я привыкла.

ОБЛОМОВ. А когда нет работы, что ж вы делаете?

От такого вопроса ПШЕНИЦЫНА застыла в изумлении.

(Бормочет.) …мне этот стыд сделает боль. Это все к лицу молодости, она легко переносит раны… Мне же к лицу покой, хотя скучный, сонный, но он знаком мне, а с бурями я не управлюсь…

ПШЕНИЦЫНА (всплеснула руками). Как нет работы? Работа всегда есть. Утром обед готовить. После обеда – шить. К вечеру – ужин.

ОБЛОМОВ. А сейчас?

ПШЕНИЦЫНА. Сейчас вот домелю кофе, сахар буду колоть.

ОБЛОМОВ. Как у вас хороши руки, можно хоть сейчас нарисовать. Вы славная хозяйка. Вам бы замуж надо.