Пьесы - Афанасий Дмитриевич Салынский

М л а д е н ц е в. Сто пятьдесят миллионов? Многовато. В переводе на безнулевые — это примерно пятнадцать тысяч рублей?..

С а д о ф ь е в а. Маленькая сумма никого не проймет. Жалко денег. Так — пополам расход этот… Половину ты, половину я.

М л а д е н ц е в. Ладно, хватит и ста двадцати миллионов. Да чтоб крупными знаками, легче считать, и не круглой суммой, а с каким-то хвостиком.

С а д о ф ь е в а. Кто деньги подложит?

М л а д е н ц е в. Все равно ж я Иуда…

Входит  О к а т ь е в. М л а д е н ц е в  удаляется.

О к а т ь е в. Здесь появился Шишлов, со своими комитетчиками. Обследует условия труда грузчиков.

С а д о ф ь е в а. Он уже и вместо профсоюза! Алексей Васильевич, своим романом с Батюниной вы восстановили против себя Шишлова.

О к а т ь е в. Какое мне дело до Шишлова?!

С а д о ф ь е в а. Ого, Шишлов уже распространил свои действия не только на весь наш поселок. Его и в волости побаиваются, и в уезде. Почему? Да потому, что в его руках информация! Здесь в поселке дачи губернских работников. И Шишлов — в течение нескольких лет! — слушал их телефонные разговоры. Хватается за кончик интимной ниточки. Кто чей любовник или любовница. Кто на какие средства живет. Тянет, тянет этот кончик ниточки — и начинает разматывать весь клубок судьбы человека. Честно говоря, я его боюсь. Как-то найдите с ним общий язык. Ну, скажите ему откровенно о своих чувствах к Батюниной… Вы знаете, как ни странно, он — романтик! Тут же проникнется… Я не хочу из-за вас ставить под удары Шишлова себя и свою лесобазу. (Уходит.)

Появляется  Ш и ш л о в.

Ш и ш л о в. Здрасьте, товарищ техник.

О к а т ь е в. Здравствуйте. (Хочет уйти.)

Ш и ш л о в. Извините, задержитесь, пожалуйста. Вы что напыжились? Спокойнее. Вот табурет. Присядьте.

О к а т ь е в. Я? Слушайте, может быть, вы меня за кого-нибудь другого приняли?

Ш и ш л о в. Нет, именно с вами я и хочу душевно побеседовать. Вы революцию защищать хотите?

О к а т ь е в. От кого ее защищать?

Ш и ш л о в. От всех, кто растаскивает ее, как отслужившую свое баррикаду… В нашем комитете идейной борьбы не хватает образованной интеллигенции. Тонкости моим товарищам недостает. Вот я и решил привлечь вас, Алексей Васильевич.

О к а т ь е в. Вы с ума сошли!

Ш и ш л о в. Ожидал, что будете возражать, ожидал… Но не думал, что так примитивно.

О к а т ь е в. Какого черта! Примитивно… Кто вы такой — оценивать, указывать?!

Ш и ш л о в. Я — народ. Поэтому я могу быть иногда грубым и неуклюжим. Меня — много. Масса, толпа — она ведь не всегда бывает гибкой. Может в один момент попросту навалиться и смять, растоптать. (Оглянулся налево, поманил пальцем.)

Появляется один из сподвижников Шишлова, Б у л ь-Б у л ь. Приземистый, на коротких ногах, толстозадый, с вытянутой шеей, он напоминает бутыль, отсюда и получил свое прозвище.

Тиша, ты посмотри на этого политически безграмотного человека…

Б у л ь-Б у л ь. Смотрю, Иван. Может, вложить ему? Понимание вложить.

Ш и ш л о в. Оставь ты свои замашки.

Б у л ь-Б у л ь  исчезает.

Вас смущает общество? Мы — рыцари, друг мой, Алексей Васильевич, рыцари справедливости. Задача ваша в нашем комитете всегда будет самая что ни на есть умственная. Работой такого рода, правда в иных масштабах, не гнушались и очень крупные личности. Вы читали Кристофера Марло?

Окатьев молчит.

Скорее всего, не читали. Так вот, есть гипотеза, что не Шекспир писал свои пьесы, а Марло. Среди нескольких других возможных авторов. И, между прочим, этот самый Марло занимался не только литературой, но и иными делами — на благо своего отечества. Да я вам и еще кое-кого мог бы назвать. Разносторонние личности!

О к а т ь е в. Я не хочу и не буду с вами иметь ни малейшего дела!

Ш и ш л о в. И захотите… и будете… (Многозначительно.) Или придется покинуть поселок… Слушайте, неужели вам не надоело пресмыкаться перед Садофьевой?.. Разузнайте-ка, милый, куда ушел вагон с мукой, застрявший было на лесобазе? Благородное дело вам поручается, Окатьев. Оправдайте доверие! (Обнял Окатьева.) Сидел и думал Громобой… И наконец решился: разрезал палец на руке и руку дал в писанье. А черт взял подпись и ушел… Сказал: «Друг, до свиданья!»

З а н а в е с.

Часть вторая

1

Дача семьи артиста Мчиславского в поселке. Собрались друзья Мчиславского и его жены: поэт  Т е р е н т и й  П а с ы н к о в, адвокат Д а н и и л  П е т р о в и ч  П е р е в о з ч и к о в, С а д о ф ь е в а, ее муж  С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч, О к а т ь е в, М о ж а р е н к о в, М ы с л и в е ц. Здесь же находится  Ш и ш л о в. Самого Мчиславского на даче нет, его, как потом выяснится, долго ждали и начали вечер без него. В тишине слышатся слова поэмы, которую читает с листа Терентий Пасынков. Читает он свою поэму, как это нередко бывает, с завыванием.

Мы слышим голос поэта:

В одно сошлися

                        дерзкие

                                     начала

Всех

        лучших человеческих

                                          умов.

Набатным громом

                           радость

                                       зазвучала,

Навеки

            заглушила

                             звон оков!

Жена Мчиславского, хозяйка дачи, склонилась над Иваном Шишловым и тормошит его.

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Пардон… Поэт читает стихи… А вы храпите.

Шишлов встряхнулся, вежливо улыбается Надежде Клементьевне.

Пасынков выходит вперед, ближе к авансцене, и патетически заканчивает свою поэму.

Страна вздохнула

                            мощно

                                       и свободно,

Озоном революции

                             пьяна…

И возвестить

                    хочу я

                              всенародно:

История,

             теперь ты

                             спасена!

Аплодисменты гостей. Громкий говор. Отдельные реплики:

— Масштабно!

— Страсти, страсти какие…

— Да это великая поэма! Простите…

П а с ы н к о в. А вот это я прощу.

В шуме разговора о поэме теряется и сам автор, а на авансцене — Ш и ш л о в  и  Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а.

Ш и ш л о в. Меня усыпил пафос…

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Вы немножко перебрали, товарищ Шишлов.

Ш и ш л о в. Меня нарекли Иваном. И если угодно повеличать — Лукьяновичем. Вам не идет бледность лица, Надежда Клементьевна. Редко бываете на даче. Все в городе да в городе. Поближе к Перевозчикову?

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Вздор какой-то!

Ш и ш л о в. Насколько мне представляется, ваш папаша, купец первой гильдии, миллионер Заманцев, бежал из России… Вы же любили тогда артиста Мчиславского — и остались. Но уж эту дачу кто помог вам спасти от конфискации? Пользуясь тем, что вы стали женой пролетарского интеллигента Мчиславского? Не кто иной, как Перевозчиков.

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Тише, Иван Лукьянович… А вы не подозреваете, какой вы милый. Может быть, милее моего Мчиславского и Перевозчикова! Жаль, что вы неравнодушны к этой землемерке, Батюниной… (Улыбаясь, шлепает легонько Шишлова по щеке.) Пожалуйста, не болтайте лишнего и не пейте. (Приблизилась к Шишлову.) Поцелуйте меня. Нас не видят. Там — галдят.

Ш и ш л о в (смущенно). Зачем нам с вами целоваться?

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а (сама целует Шишлова). Вот зачем! До города не так уж далеко, тридцать пять верст. И вы могли бы приезжать. Разве вам не интересно взглянуть, из чего сделаны миллионерши? (Уходит к гостям.)

Ш и ш л о в. Так это и значит — иметь