Грешница - Сьюзен Джонсон

Оставшись одна, Челси оглядела приближающийся корабль, раздумывая, сможет ли она убить себя, когда придет время. В восемнадцать лет смерть кажется невозможной.., или очень далекой.

Подсознательно Челси уловила сначала некий силуэт, а потом увидела всплеск активности на палубе.

Что-то знакомое — может быть, поступь или фигура — привлекло ее внимание, и Челси напрягла зрение, пытаясь поймать момент и узнать человека, но он скрылся за кливером, когда она попыталась рассмотреть судно повнимательнее.

Острое возбуждение охватило ее, и она поняла, что пытается изменить свое положение с тем, чтобы ей лучше была видна палуба. Волосы человека были длинные.., и черного цвета. Но, напомнив себе, что на Востоке, практически, каждый мужчина темноволосый, Челси попыталась загнать эмоции в некое подобие благоразумия. «Возьми себя в руки!» — сурово приказала она себе.

Челси стоило бы подумать о быстром способе умереть, а не витать среди иллюзорных теней. И за следующие пять минут она смогла отвлечься от корабля-преследователя и сконцентрироваться на моряках «Авроры», занятых снастями и пытающихся добиться большей скорости яхты.

Челси переключила на них свое внимание, но не интерес. А интерес ее обращался вновь к человеку с темными волосами, которого она видела мельком на мусульманской фелюге. Это была его поступь, его пружинящий шаг, такой знакомый шаг… А может быть, и длина его блестящих волос…

Но тут вернулась Крессидия, она была очень мрачной.

— Капитан приказал нам спуститься вниз. Они, возможно, скоро начнут, и он не хочет, чтобы мы стояли на палубе.

— Ты нашла пистолеты? — В это мгновение Челси вдруг приняла твердое решение, словно некий внутренний голос подсказал ей что-то. Если Синджин мертв, ей незачем жить, не было смысла прозябать в серале у разбойника. Гарем — это тюрьма, это медленная смерть. Так зачем же продлевать агонию?

Прошло двадцать минут, и, сидя внизу, в каюте Синджина, Челси обнаружила, что ожидание неизвестного еще более ужасно, чем встреча лицом к лицу со смертью. И она сказала Крессидии:

— Можешь оставаться здесь, если хочешь, а я возвращаюсь на палубу. Я желаю знать, за что умираю.

Крессидия усмехнулась:

— Мы все равно что куры в клетке — ждем, когда на шею упадет топорик. А я считаю себя больше хищной птицей. Возможно, я прихвачу одного или двух с собой в ад.

— Не становись набожной. Место следующей встречи — золотые врата рая или зеленые поля Элизиума, так я самоуверенно полагаю.

Челси обнаружила у себя в этот момент прекрасное чувство юмора и подумала, а не всем ли приговоренным к смерти присуще этакое философическое блаженство.

— Хотя мое негодование на этих варваров-разбойников, включая Хамонду, — продолжала она быстро, — за то, что они разрушили мою жизнь, может заставить меня сравнять счет перед смертью. Этот пистолет заряжен как следует?

— Первый помощник зарядил их оба. Нам остается только надеяться, что он знает в этом толк.

Крессидия держала в руках такой же пистолет, что и Челси, дуэльный, ментоновский; Синджину сделали их по специальному заказу. Улыбка Крессидии говорила о ее целеустремленности.

— После вас, — сказала она, слегка поклонившись.

Челси открыла дверь каюты, ступила на трап и стала осторожно продвигаться к верхней палубе. Во всеобщей суматохе, возникшей в связи с предстоящей защитой «Авроры», женщины проскользнули незамеченными по корме и спрятались за бочками с водой.

За прошедшие двадцать минут судно мусульман преодолело еще двести ярдов, и на вантах трепетали несколько белых флагов; Капитан «Авроры» не обращал на них никакого внимания, зная, что это была обычная уловка пиратов Средиземноморья. Он держал курс в Тирренское море, надеясь достигнуть безопасных мест Трапани до того, как фелюга догонит «Аврору».

А потом тот самый темноволосый мужчина, чей образ подсознательно терзал Челси, взобрался по снастям в носовой части корабля, держа в руках два наспех смастеренных сигнальных флажка. Загорелый торс его был обнажен, на нем были лишь широкие турецкие шаровары.

Челси узнала знакомую атлетическую фигуру с идеально вылепленными мускулами — она узнала его сразу, пока он ловко и быстро поднимался вверх по канатам. Это его темные шелковистые волосы, развевающиеся на ветру, сильные руки, длинные мускулистые ноги, широкие плечи, изящный изгиб позвоночника в пояснице — тело, которое Челси знала лучше, чем свое собственное. И она, несмотря на предостерегающий крик капитана, бросилась на корму к перилам.

Она знала, знала, кто это был, даже не видя лица человека. Поэтому Челси закричала так, что ее могло услышать все африканское побережье:

— Синджин!

Он резко обернулся на звук ее голоса, выронил флажки и чуть не упал, повиснув на одной руке, и некоторое время словно плыл в сине-голубом пространстве между водой и небом. Вскоре Синджин смог найти опору для ног. Он казался Челси богом — пусть даже с перевязанным плечом и рукой. Это была милость Божия, которой не было препятствий, это было чудо. Потом он помахал свободной рукой, приветствуя ее, и улыбнулся так ослепительно, что Челси показалось, что сияние этой улыбки достигло палубы «Авроры», преодолев огромное расстояние. Сверкающее божество превратилось в ее великолепного стремительного Синджина.

Капитан «Авроры» немедленно приказал свернуть часть парусов и выбросил драги с тем, чтобы замедлить ход яхты. Фелюга продолжала идти на полной скорости. Через десять минут она приблизилась к яхте, и Челси уже была не в состоянии неподвижно стоять возле перил. Она была слишком счастлива, возбуждена и все время двигалась, кричала, улыбалась. Фелюга подошла борт о борт к «Авроре». Специальными абордажными крюками корпусы обоих кораблей были уравновешены, и Челси побежала навстречу Синджину.

Когда он прыгнул на борт яхты, Челси бросилась к нему в объятия с такой силой, что Синджин споткнулся и сделал шаг назад, поддерживая равновесие.

И еще ему пришлось перевести дыхание от резкой боли в ранах. Но он не ослабил своих объятий, держал ее, словно в тисках, и они прижимались друг к другу, как любовники, вернувшиеся из черной бездны, неописуемо благодарные, счастливые и радостные до истерики.

Их воспоминания о потере были еще слишком живыми, поэтому они боялись оторваться друг от друга.

Прошло несколько мгновений, показавшихся им вечностью. В течение этих минут чувство благодати заполнило их и компенсировало недавнее горе, которое пришлось пережить. И благословенное ощущение единения успокоило их самые худшие страхи. Челси взглянула на Синджина снизу вверх, подбородком касаясь его теплой кожи на груди, и произнесла те заветные слова, которые длинной и одинокой ночью были еще молитвой:

— Ты жив…

Лицо Челси расплылось в улыбке, хотя она чувствовала необходимость подтверждения своих слов, произнесенных неуверенно и с придыханием.