Объятые пламенем - Anne Dar

С Олафом мы встретились на кассе, однако единственный продавец-консультант, напугавший нас перед этим своим слишком громким и слишком радостным голосом, испарился, из-за чего нам ничего не оставалось, кроме как ожидать его возвращения.

– Ты веришь в удачу? – неожиданно поинтересовался стоящий ко мне правым боком художник.

Я подняла на собеседника удивлённый вопросительный взгляд исподлобья и сразу же поняла, с чего вдруг возник столь странный вопрос: мистер Гутман внимательно смотрел на три последних лотерейных билета, несуразно торчащих между упаковкой жевательных резинок и фруктовыми леденцами.

– Я не играю в лотереи, – коротко ответила я.

– Осталось всего три билета. Вдруг это судьба? Давай, выбери билет, который принесёт мне выигрыш.

Не задумываясь, я гулко выдохнула и уже спустя секунду положила на транспортную ленту все три билета.

– Если считаете, будто я способна принести Вам удачу – Вы крупно ошибаетесь. А уж если ошибаться по-крупному, тогда делать это уверенно. Так что приобретайте три.

Генри позвонил мне только после того, как мы с мистером Гутманом вышли из магазина. Берлин засыпало снегом, из-за чего возникли проблемы с передвижением наземного транспорта, но в остальном всё прошло гладко – Мия уже сдала анализ крови и спала в своей палате, а Генри направлялся в отель. На вопрос о том, почему он не позвонил мне раньше, Генри ответил, что засуетился и забыл. Меня не устраивал подобный ответ, и всё же я его приняла. Просто не хотела давить на старого друга, прекрасно понимая, что он впервые за последние десять лет выехал за пределы Британии, плюс ко всему со столь важной миссией и сразу в столицу государства, в котором ни разу в своей жизни не был и языка которого он не знает. Это сложно.

Уже заезжая в гараж мистер Гутман не предложил, а попросил меня зайти к нему в гости. Слишком привыкнув к тишине, в знак своего согласия я лишь молча кивнула головой.

…Мастерская мистера Гутмана, после продажи его картин с благотворительного аукциона, теперь казалась непривычно пустынной, только по центру комнаты, у одинокого мольберта стояла одна-единственная картонная коробка. Это была та самая коробка, которая когда-то сблизила меня с художником. Я узнала её по крупным голубым наклейкам, прикреплённым на её боках неравномерными треугольниками.

– Вы продали все свои работы? – гулко сглотнув, посмотрела на рядом стоящего художника я.

– Я продал все, кроме одной, – мистер Гутман зашёл за открытую дверь и, взяв в руки плоский, упакованный в бумагу прямоугольник, вернулся ко мне. – Нет ничего дороже памяти.

– Нет ничего больнее памяти, – не согласилась я.

– Память делает нас живыми, – многозначительно приподнял брови мистер Гутман.

– Память убивает, – категорически повела головой я.

Мистер Гутман, кусая губы, некоторое время хмурил свои красивые густые брови, прежде чем протянул мне упакованный в бумагу, внушительных размеров прямоугольник.

– Это портрет твоей матери. Я создал его и сохранил ради памяти… Ради твоей памяти, – с расстановкой добавил художник.

Помедлив несколько секунд, я всё-таки приняла подарок, который вдруг показался мне неожиданно тяжёлым. Вспомнив о тяжести, я вновь перевела свой взгляд на стоящую у мольберта коробку, стараясь не моргать, чтобы не спровоцировать боль в начинающих резать глазах:

– Это ведь та коробка, благодаря которой мы начали наше общение?.. Что в ней?

Мистер Гутман положил руки в карманы брюк и, подумав секунду, многозначительно ответил:

– В ней лежит то, чего ещё нет.

Художник говорил о ещё ненарисованных картинах, но от услышанного перед моими глазами скоростным экспрессом промчались последние десять лет моего существования. Моя жизнь. Ненарисованная и не рисующаяся, непрожитая и не проживаемая, несуществующая и обречённая на существование. Её легко узнать по холодным кособоким наклейкам, впившимся в моё существование пожизненным клеймом в виде трёх дыр в области сердца… Моя жизнь. Её не было, нет и не будет… Отчего же тогда она такая тяжёлая?