Объятые пламенем - Anne Dar

Перелёт из Хитроу* в Тегель** Генри с Мией осуществляли бизнес-классом в сопровождении опытного доктора и молодого практиканта с серьёзным выражением лица (*Аэропорт Лондона; **Аэропорт Берлина). Всё было полностью оплачено и продумано до мелочей, и всё равно мои нервы были на пределе. Стоя на кухне и упираясь указательным пальцем в рисунок, закреплённый мной на холодильнике, я с точностью знала, что ярко-жёлтое, напоминающее солнышко пятно – это Мия, а ярко-красное пятно, больше напоминающее подозрительный сгусток – это я. Мия нарисовала этот рисунок накануне перед вылетом.

Я навещала её каждый день. В понедельник вечером после работы, во вторник и среду всё свободное время перед работой, сегодня встретилась с ней в четыре утра в аэропорту. Она была очень бледной…

Взгляд и палец я оторвала от холодильника сразу после того, как заметила появление Коко.

– Может быть поспишь? – сонно поинтересовалась она, кутаясь в старую тёплую шаль.

Из-за внезапно закрепившихся на Британских островах морозов, по ночам достигающих отметки в целых пятнадцать градусов, в нашем “картонном” домике и вправду заметно похолодало.

– Не хочу, – сдвинула брови я, посмотрев на наручные часы. – Шесть. Через пятнадцать минут они должны приземлиться. В аэропорту их встретят… Генри пообещал позвонить.

– Ладно, давай дождёмся звонка вместе, – выдохнула Коко, пройдя мимо меня к кофеварке.

– Знаешь, я лучше прогуляюсь, – неожиданно выдала я, не смотря на то, что знала наверняка о низкой температуре воздуха снаружи.

– Вот как… – удивлённо вздёрнула брови Коко, когда я уже набрасывала на себя куртку. – Ну ладно… Как знаешь…

Выйдя на улицу, я глубоко вздохнула, вобрав в лёгкие до боли колючий воздух, после чего с носом закуталась в шарф. Часом ранее вернувшись из Лондона, я, разворачиваясь у родительского дома, у которого оставила отца, заметила свет в мастерской мистера Гутмана. Этот свет не давал мне покоя, и уже спустя каких-то пятьдесят минут я шагала, проваливаясь в глубокие сугробы (серьёзная редкость для Англии), в сторону дома с светящимся в окне огоньком.

С наступлением зимы рассветать стало поздно, из-за чего создавалось впечатление, что я оставляю свои глубокие следы глубокой ночью, а не ранним утром.

Дверь дома мистера Гутмана открылась прежде, чем я успела пересечь его двор.

– Доброе утро! – почему-то весело произнесла своё приветствие я, словно внутри меня не бушевал вихрь заряженного беспокойства.

– Доброе… Поедешь со мной? – коротко и без лишних разъяснений вдруг поинтересовался у меня мистер художник.

– Поеду, – без лишних уточнений ответила я, так и остановившись посреди сказочно заснеженного двора.

Допотопный кадиллак 2000 года выпуска на непривычном для него морозе отказался заводится с первого раза, однако со второй просьбы взревел, точно лев могучим горлом.

Мы с мистером Гутманом отправились в Лондон, чтобы закупиться в магазине органических продуктов, начинающем работать с восьми часов утра. Мистер Гутман всегда выезжал в начале седьмого, благоразумно плюсуя к времени в пути то время, которое необходимо простоять в утренней пробке, чтобы в итоге пробраться вглубь Лондона.

Мы стояли в пробке уже полчаса, однако молчания, которое закрепилось между нами после моего согласия составить этим утром компанию мистеру Гутману, мы нарушать не собирались. Слишком хорошо нам молчалось в холодном салоне кадиллака. Да и слишком громким было наше молчание, чтобы желать его перекричать.

Мы остановились на пустой парковке напротив магазина органических продуктов ровно в 08:01. Светать только начинало, и фонари всё ещё поливали тёплыми лучами искусственных солнц блестящие белоснежные кристаллы холодного снега.

Мы молча покинули машину, молча вошли в магазин, молча взяли пластмассовые корзинки, как вдруг, неожиданно, наше молчание оборвал продавец-консультант, весело сообщивший нам о поступлении в магазин свежей клубники. Клубника в январе – та ещё редкость, стоимость которой могла бы устрашить меня, если бы я специально не обошла отдел с клубникой стороной.