Дерзкий - Мария Зайцева

Но тут ничего не поделать.

Проеб, как любит говорить Зуб, феерический.

И надо сматывать удочки как можно скорее.

На полсекунды представляю себе стопроцентный объем грядущего говна, включая долгую дорогу на перекладных в компании малоадекватного, но очень ворчливого и приставучего придурка, и выдыхаю огорченно.

Так все хорошо начиналось!

А теперь…

Дорога, новое место для жизни, злобный больше обычного Зуб…

Карма моя свинская.

Но это все будет потом. А сначала… Сначала мне нужно выполнить первую часть плана. То есть, вырубить Хищника настолько качественно, чтоб в ближайшие часы не смог поднять тревогу.

— Ты меня, сучка, с ума свела, — тихо говорит Шатер, подходя ближе, но не на расстояние удара. Значит, не совсем окосел от моей наготы. Печально. Теряю форму. — Я уже думал…

Блин… Да плевать мне, что ты там думал! Свалить бы побыстрее…

Молчу, глядя на него исподлобья и не двигаясь. Только ноги пошире расставляю. Взгляд Шатра тут же опускается ниже, он сглатывает и усмехается. Потом, ощутимо напрягаясь, смотрит в глаза.

И я удивляюсь немного. Непрост Хищник. Не всякий мужик вот так сходу взгляд от сладкого отведет. На лицо переключится.

А этот, хоть с трудом, но сумел…

Кто ты такой, Вадим Шатер?

— Зачем этот цирк? — его голос уже не злобный, спокойный и напряженный. Собрался, значит. Что ж так все плохо-то?

— Не твое дело. Рассмотрел? Могу идти? — хамлю, отвлекая, выводя из себя.

Мне, главное, приблизиться. А там я его уработаю.

— Мое. Не можешь.

Ух ты, блин! Властный господин…

— Собрался останавливать? Зачем?

— Потому что ты мне должна, стерва.

Стерва, сучка… Грубиян какой… Или все же злится, просто умеет прятать эмоции?

Конечно, умеет, он же боец…

— Какого это хрена? — уточняю. Просто так, на самом деле. Понятно, какого хрена считает меня должной.

— Я чуть с ума не сошел из-за тебя. Смотрел, понимал, что что-то не то, а до конца не мог осознать… Так что постоишь теперь, пообщаешься.

— Мне некогда, — маленький шажок к нему, скользящий, еле заметный.

— Ничего, мы недолго.

— Нет, — еще шаг. Рукой, типа нечаянно, веду по груди. Ну давай, Хищник, посмотри на сиськи!

Он и в самом деле смотрит.

Вроде отвлекается, на полсекунды всего. Но в бою полсекунды играют огромную роль, я мягко скольжу ближе, чтоб поднырнуть под руку и вырубить его болевым. Нисколько не правильным, подлым, но в данный момент мне плевать на правильность.

Выбраться бы без потерь.

И мне ведь практически удается!

Он раскрывается, разворачивается, не успевает за мной!

А в последний момент просто перехватывает меня не каратешным движением! Борцовским! Жестко фиксирует руки, прижимает мокрой спиной к своему здоровенному твердому телу, берет не на болевой, а на удушающий!

Я не могу поверить, что так промахнулась! Дергаюсь бесцельно пару раз, пытаюсь ударить затылком, не попадаю, я ему до середины грудной клетки, смешно же!

Потом хочу ногами достать, но его руки, словно кольца удава, смыкаются, лишая сил и воздуха.

Черт!

Я уже понимаю, что проиграла, что нет смысла дергаться больше. И замираю.

Мой тренер говорил, что, если не получается использовать очевидное преимущество, надо переключаться на неочевидные.

Из неочевидных у меня голые грудь и задница. А еще явная реакция Хищника на все это дело.

Реакция его упирается мне в поясницу с такой силой, что запросто может оставить синяки.

Когда мужик возбужден, это хорошо. Это — мое преимущество. Потому что я не возбуждена. И мысли — холодные и расчетливые. Да? Да.

Выгибаюсь и мягко трусь задницей о его стояк.

Шатер за моей спиной сдавленно шипит и еще сильней сжимает свои удавьи кольца. Черт… Ну давай, расслабься чуть-чуть… Позволь мне…

— И не надейся, сучка, — хрипит он мне в ухо, обдавая жаром дыхания кожу, — не получится. Но продолжай, мне по кайфу.

Блин!

— Может, поговорим? — я еще разок, на пробу, трусь задом о выпуклость в его штанах, мурлычу тихо, мягко, с готовностью. Ну и еще потому, что громко не могу. Придушил он меня качественно, гад. Не больно, но воздух в легкие поступает тяжело.

— Теперь ты говорить решила? Нахрена тогда пыталась вырубить? — он нагибается все ниже, его губы уже практически на моей шее, и это неожиданно волнует. Не так, как надо. Неправильно.

Настолько неправильно, что я на какие-то мили-секунды представляю себе, как он мог бы…

Угомонись, дура! Он — мог бы, да. Ты — не можешь этого позволить! Это — проблемы. А у тебя и без того их дохренища.

— Я не пыталась… — тихо бормочу, чуть повернувшись к нему и с неожиданным удовольствием ощущая его теплое возбужденное дыхание. Оно волнует даже больше, чем жесткий стояк у поясницы. — Я просто… Растерялась…

— Так я тебе и поверил, — так же тихо отвечает Шатер, чуть ослабляя захват, но лишь для того, чтоб перехватить меня резко и развернуть к себе. Он это делает настолько неожиданно и молниеносно, что я успеваю лишь охнуть, несмотря на все свое хваленое спортивное прошлое. Все же, когда нет нормальной практики, навык теряется…

Больше я не могу ни о чем думать, потому что буквально теряюсь в его темных глазах.

Шатер смотрит точно так же, как и до этого, когда ловила на себе его взгляд при случайных встречах в универе.

Жадно, пристально, изучающе.

Только теперь все это близко очень, и становится понятно, что еще там, в глубине темных глаз.

В дамских романах это назвали бы вожделением. Но я — простая, как три рубля. И потому сразу обозначаю эту дикость в глубине шатровских глаз, как похоть. Простую. Примитивную. Всепоглощающую.

Приходит понимание, что он реально едва сдерживается, держа меня вот так, практически на весу, прижимая к себе, голую и беспомощную.

И это, вкупе с совершенно однозначной реакцией его тела, окончательно помогает осознать полную причину такой злобы.

То есть… То есть он все это время меня… Хотел? И даже когда думал, что я — парень?

Черт…

У него реально есть причины злиться…

— Слушай… — уже примирительно шепчу я, стараясь не показывать, что его взгляд до дрожи пробирает, — я не специально… Понимаешь, так надо. Я не могу тебе всего объяснить, но реально так надо.

— Ты от кого-то прячешься? — Шатер сразу верно улавливает суть, взгляд его становится жестче, пальцы на моих голых плечах каменеют.