Овечки в тепле - Анке Штеллинг

Боб Дилан поёт, что Миссис Беззаботность понятия не имеет, каково это – на самом деле быть беззащитным.

Джим Кроче поёт, что он идиот, но именно поэтому не откажется от своей мечты; он тоже навсегда останется в пути, и его мечта укажет ему дорогу, туда, наружу, на автобан.

Босс[2] поёт, что у каждого голодное, алчущее сердце.

Моё колотится и просится наружу, но больше всего оно не хочет быть одно, а только вместе с другими в туристическом автобусе.

«Наши дороги теперь расходятся».

Когда я рассказала об этом Свену, он пожал плечами.

– Они «приехали». Этого они не говорят? Не только наши дороги расходятся, но также их дорога кончилась.

– А голодное сердце? Что ему делать без автобана?

– Сидеть на придорожной стоянке и пить.

* * *

Идея для текста песни: My hungry heart hitchhikes / my ass is on Sitzstreik / my feet train the moonwalk / my mouth bubbles smalltalk / my brain is still asleep / my guitar gently weeps[3].

У меня нет даже водительских прав. У меня никогда не было машины, я всегда была пассажиром. И дорожные песни не для меня, если мне и случится бродяжничать, я вскочу на платформу товарного поезда.

Было бы гораздо лучше сочинять музыку. Письмо слишком близко к речи, и то немногое, что в нём является искусством, расплывается во всеобщей грамотности.

– Everybody’s got a hungry heart[4].

Без музыки текст кажется настолько банальным, что я бы остереглась даже проговорить его.

«Мне так жалко дедушку Раймунда», – так ты, Беа, сказала однажды, когда он в последний раз был у нас в гостях. И я тебя успокаивала:

– Ах, да что ты, у дедушки всё хорошо, – вместо того, чтобы сказать правду: «Да, конечно, у дедушки Рай-мунда голодное сердце».

Сердце у каждого голодное. И чем ближе ты стоишь к человеку, тем больше его сердце затрагивает твоё собственное, и тогда твоё сердце голодает по тому, чтобы успокоить голод другого сердца, а поскольку из этого никогда ничего не получается, сердце у тебя болит и тебе необходимо что-то такое, что заглушит эту боль.

Когда тебе было два года, а Джеку один день, Свен забрал тебя из садика, и вы зашли в аптеку купить лаванду для моих сидячих ванночек. Не бойся, детка, на сей раз обошлось без разрыва промежности; а тебе в той аптеке перепал пакетик безжелатиновых жевательных мишек. Это был экстраординарный случай, обычно нытьё у кассы ни к чему не приводило, а на Свена оно вообще никогда не действовало. Но в тот день оно неожиданно сработало! Почему – ты поняла, придя домой и подойдя к моей постели, в которой я лежала не одна, а с Джеком, твоим новорождённым братом.

И вот ты стояла в своём толстом пуховике и крохотных зимних сапожках и смотрела не на нас – не на меня и не на Джека, – а только на этих жевательных мишек у тебя в руках. Ты смотрела на них, а я на тебя, как ты мысленно выводила взаимосвязь между этим пакетиком и переменой в нашей семье. Я видела, как ты взвешиваешь сладость и горечь – что перетянет; как ты пытаешься удержаться за этих мишек и продолжить радоваться им. И когда я сказала: «Эй, Беа, как мне приятно тебя видеть», ты даже не взглянула на меня, а всё смотрела на мишек. «Тебе сегодня перепали жевательные мишки?» – что за дурацкий вопрос, ты отвернулась и пошла прочь.

Вдоль по автобану.

О, как дрожало моё сердце – видеть, как твоё голодает и пускается в путь.

И тебе было жаль дедушку Раймунда – видеть, как он сидит у нас за чашкой кофе, ест сырный пирог; и понимать, что пирога недостаточно, чтобы утолить голод его сердца.

Вместе с тем ты достаточно прагматична, чтобы знать, что отсутствие пирога – тоже не решение; хотя бы пирог есть, ты испекла его сегодня специально для дедушки. Это – пусть ненадолго – успокоило твоё сердце: замешивать муку с маслом и сахаром, разминать творог, смотреть, как тесто поднимается в духовке. Ах, как хорошо он удался! И дедушка Раймунд его разрезал, поднёс кусочек на вилке ко рту. Мм, как вкусно! Прежде чем его сердце снова даст о себе знать, пройдёт немного времени, и твой пирог будет нежно таять у него на языке.

Но странным образом вид человека, который пытается заглушить свой голод – сырным ли пирогом, или жевательными мишками, – причиняет ещё больше боли, чем что-либо другое, верно?

Я включаю песню Босса. Выслушиваю его утешительный диагноз.

«Голодное сердце» звучит у меня в ушах просто желаннее для моего слуха, чем «Пограничное состояние» – диагноз, который поставил мне Ингмар.

Знаю об этом от Ульфа, моего невольного посредника:

– Ингмар сказал, что ты, возможно, и сама не понимаешь, где кончаешься ты и начинаются другие люди.

– Ого! – удивилась я и ждала, что Ульф рассмеётся, но он не рассмеялся, а смотрел на меня печально и задумчиво.

– Если ты думаешь, что никто не хочет тебя понимать, это совсем не так.

Ульф хочет быть примиряющим посредником. Он архитектор, разрабатывающий проекты для строительных кооперативов; для ведения переговоров в этом деле необходимы способности модератора. Застройщик не один, их может быть и пять, и десять, и двадцать, и каждый со своим голодным сердцем!

Ингмар шесть лет назад хотел усыпить своё сердце толикой благотворительности в мой адрес. Не сложилось, так что боль продолжает точить его. Он ищет объяснений и диагнозов. Диагнозы – это куда лучше, чем непонятное недомогание!

Я понимаю Ингмара: он хочет упорядочить мир для себя и своих детей при помощи Международной классификации болезней.

Я понимаю Ульфа: он считает, что если один поймёт другого, то можно будет и объединиться и снова помириться друг с другом!

Я понимаю Франка: он не любит мириться, а иной раз позволяет себе и абсолютно непримиримый жест: «Подите прочь, плевать мне на вас!», после чего на него топают ногами его жена и нервные сыновья, друзья его жены и друзья нервных детей и бог знает кто ещё годами действуют ему на нервы: «Прекращай!» – я всё это понимаю.

Я просто королева по части понимания.

Понимание – это очень эффективное обезболивающее средство для голодного, больного сердца, гораздо лучшее, чем ярость, потому что ярость в какой-то момент требует выхода, если ты не хочешь от неё задохнуться или лопнуть, и как знать: ещё