О чем молчат мужчины... когда ты рядом - Армандо Прието Перес

– Дай-ка мне ошейник, – тянет руку Лео.

Вообще музыка для кубинцев – самое главное в жизни. Куба стоит на музыке, как Италия на кухне.

Ошейник, как это мне в голову не пришло. Ведь у хорька должен был быть ошейник. Все домашние животные носят ошейники. А что, если его хозяюшка в тот вечер собиралась просто избавиться от него? Не так-то уж проста моя дорогая Ева, какой хочет казаться.

Десять минут спустя зверек уже обустроен, привязан сложенной втрое рафией к ножке стола, рядом на полу разложено несколько газет, которые должны служить ему туалетом. Аделе приходит в голову мысль налить ему воду в пиалу, и он жадно лакает.

– Как давно он у тебя? – переспрашивает Лео.

– Я же сказал: два дня.

– И чем ты его кормил?

Я в замешательстве.

Лео с подозрением смотрит на меня:

– Луис! Ты ему вообще-то давал есть? Неужели эта бедная животина постится уже двадцать четыре часа?

– Конечно, давал. Иначе бы он сожрал меня, – отвечаю я. – Я давал ему то же, что ел сам.

– Ром пополам с грушевым соком?

– Кончай, Лео! – Мне только еще не хватало строгого допроса по поводу меню моего хорька. – Хлеб, мясо и все такое.

– По-моему, он голодный, – говорит Адела, наклоняясь к хорьку и внимательно глядя на него.

Хорек в ответ с не меньшим вниманием смотрит на нее.

– Ты всегда питаешься, как бог на душу положит, Луис, – говорит с упреком Адела. – И потом, наверняка существует специальная пища, которую надо ему давать.

– Ага! Я так и знала! Быстро же ты нашел мне замену, ублюдок!

Мы все трое недоуменно переглядываемся. Дело в том, что никто из нас понятия не имеет о том, что едят хорьки.

– Завтра посмотрю это в Гугле, – обещаю я. – Надеюсь, за это время он не умрет с голоду. И с какой стати ему может хотеться есть в два часа ночи?

– В три, – поправляет меня Лео.

– Три?! Матерь божья, у меня же сегодня показ! – Адела хватается за голову. – Все, последняя песня, и идем спать, – командует она.

Я смотрю на антресоли в глубине комнаты, с лежащим на ней матрасом, который служит мне постелью, когда я остаюсь спать в мастерской. Но это всего лишь простой соломенный тюфяк.

– Вдвоем на нем будет неудобно, – замечаю я.

– Почему вдвоем? Адела может спать… в моей комнате для гостей. – Со сладкой улыбкой Лео берет в руки гитару.

Я понимаю, что мое появление что-то нарушило. Я прищуриваюсь:

– Здорово! Значит, Адела может спать у тебя в гостевой комнате, а я нет, так?

– Ты прекрасно выспишься на своем тюфяке, – улыбается он и мне с не меньшей сладостью и запевает старую песню Сильвио Родригеса «Ветер – это ты». Это я его ей научил.

Как все итальянцы, он не знал самого известного на Кубе автора-исполнителя, одного из величайших интерпретаторов и новаторов нашей народной песни. Во всем латинском мире достаточно сказать: «Сильвио» – и любой понимает, о ком идет речь. Вообще музыка для кубинцев – самое главное в жизни. Куба стоит на музыке, как Италия на кухне. Все самые фантастические танцы последних веков родились на моем острове. Думаю, что именно это смешение этносов и культур привносит почти магическую чувственность в наши отношения с телом и ритмом.

Мой друг так заворожен ее голосом, что несколько раз ошибается в нотах, что для него просто неслыханно.

Адела и я опять усаживаемся на диван и подхватываем песню. Я давно не слышал, как она поет вживую, только в компьютере. Лео, который был знаком с ней накоротке, когда мы еще жили на улице Дезидерио, вообще никогда не слышал ее пения. Она сделала себе имя как певица джаз-лати на Сицилии. Мой друг так заворожен ее голосом, что несколько раз ошибается в нотах, что для него просто неслыханно. В финале песни она прижимается ко мне, как вернувшаяся домой девочка. Я обнимаю ее за плечи, и мне становится тепло оттого, что она здесь, рядом со мной.

Мне этого так недоставало.

Лео заводит «Ойала», еще одну песенку Сильвио. В старой печи потрескивает огонь, хорек спит, свернувшись клубком у подножия шкафа, негромко потренькивает гитара, и ее звуки смешиваются с нашими хорошо поставленными голосами.

Я тоже чувствую себя дома, мозги мои расслабились, узлы усталости в теле развязались. Я даже предположить не мог, насколько я устал.

И в этот момент семейного покоя стеклянная дверь распахивается, впуская порыв весеннего воздуха и разъяренную женщину.

– Ага! Я так и знала! Быстро же ты нашел мне замену, ублюдок!

И разъяренной фурией Мануэла устремляется к дивану.