Адель - Лейла Слимани

– Все хорошо, тебе ничего не нужно?

Она переодела мужа и сына в пижамы. Накормила их. И бросилась наружу с чувством выполненного долга и острой потребностью в сексе. Она не знала, зачем Ксавье настоял на ужине в ресторане. Она бы предпочла отправиться на улицу Кардиналь Лемуан, сразу же раздеться и довести его до изнеможения. И ни о чем не говорить.

– Тайский или русский?

– Русский, выпьем водки, – ответила Адель.

Ксавье не бронировал столик, но он был знаком с владельцем этого ресторана в Восьмом округе, прибежища бизнесменов и проституток, кинозвезд и модных журналистов. Их усадили за столик у окна, и Ксавье заказал бутылку водки. Они впервые ужинали вместе. Адель всегда избегала есть перед ним. Вместе с ним.

Она не стала открывать меню и предоставила выбор ему. «Я тебе доверяю». Едва притронулась к салату с раками, предпочитая морозить пальцы бутылкой водки, обложенной льдом. Во рту горело, алкоголь плескался в пустом желудке.

– Позвольте, мадам, я налью вам.

Смущенный официант приблизился к их столику.

– Тогда присаживайтесь к нам.

Адель рассмеялась, а Ксавье потупил взгляд. Она смущала его.

Им почти нечего было сказать друг другу. Адель кусала щеки, подыскивая тему для разговора. Ксавье впервые заговорил о Софи. Произнес ее имя и имена детей. Сказал, что ему стыдно, что он не понимает, куда все это ведет. Что больше не может лгать, что у него нет сил выдумывать оправдания.

– Почему ты говоришь о ней?

– А ты предпочитаешь, чтобы я думал об этом и ничего не говорил?

Ксавье вызывал у нее отвращение. С ним было скучно. Их роман уже умер. Это просто лоскут вытертой ткани, за который они продолжают тянуть, как дети. Он истрепался.

На ней были серые джинсы в обтяжку и туфли на высоких каблуках, которые она надела впервые. Вырез на блузке слишком велик. Она была вульгарна. Когда они вышли из ресторана, Адель едва могла идти. Колени подгибались, как у новорожденного жирафа. Подошвы скользили, а тут еще и водка, от которой ее шатало на каблуках. Она крепко держала Ксавье под руку и все-таки при сходе с тротуара оступилась и упала. Какой-то прохожий кинулся ее поднимать. Ксавье жестом отстранил его. Он сам справится.

Ей было больно и немного стыдно, но она смеялась, рассыпая смех, как фонтан, плюющийся ледяными брызгами. Она увлекла Ксавье в вестибюль какого-то здания. Не слышала, как он говорит: «Нет, прекрати, ты с ума сошла». Прижалась к нему, покрыла его лицо влажными и отчаянными поцелуями. Он попытался убрать ее руку со своей ширинки. Попытался не дать ей спустить с него брюки, но она уже опустилась на колени, и он с блуждающим взглядом разрывался между удовольствием и страхом, что кто-то войдет в подъезд. Она встала, прислонилась к стене и, извиваясь, спустила свои слишком тесные джинсы. Он вошел в нее, в ее тело, такое текучее, доступное, щедрое. Она устремила на него увлажнившиеся глаза и, играя в стыдливость, изображая волнение, сказала: «Я люблю тебя. Люблю, ты же знаешь». Обхватила ладонями его лицо и почувствовала, что под ее прикосновением он сдается. Что она одержала верх над его совестью. Что он, словно крыса, одурманенная звуками флейты, готов идти за ней на край света.

– У нас может быть другая жизнь, – шептала она. – Увези меня отсюда.

Он оделся. Его глаза затянулись поволокой, лицо посвежело.

– До пятницы. Любовь моя.

В пятницу она скажет ему, что все кончено. Все – и с ним, и с остальными. Она найдет какой-нибудь радикальный предлог, что-то такое, против чего они будут бессильны. Скажет, что беременна, что больна, что Ришар разоблачил ее.

Скажет ему, что начинает новую жизнь.