Улей - Елена Тодорова

День шестнадцатый

Порой прикосновение слов может быть убийственно болезненным. Оно прожигает кожу и поражает жизненно важные органы подобно губительным раковым клеткам. Не дает дышать полноценно, затягивая по окружности горла удушливую петлю.

«Кто такой Адам Титов?»

Вопрос, вторые сутки живущий и блуждающий внутри Адама. Он не способен думать о чем-то другом более минуты, постоянно возвращаясь к этой разрушающей мозг информации. Изучает свое свидетельство о рождении и свидетельство о браке отца с матерью — не к чему придраться. И тот факт, что дата его рождения идет через восемь месяцев после свадьбы, чрезмерного подозрения не вызывает. Этому можно найти объяснения… Или нет…

Помимо прочего, в глубине отцовского стола Титов находит стопку фотографий приблизительно двадцатилетней давности, на большей части которых Терентий Дмитриевич запечатлен с матерью Исаевой.

Молодые. И счастливые.

«Сука, это пи*дец какой-то!»

Ситуация тупиковая и абсурдная до безобразия. Просто в голове не укладывается.

Титов не может решить этот вопрос самостоятельно, но не рискует привлекать кого-то со стороны. Поэтому, на второй день своего мытарства, он отправляет отцу, дяде и тете сообщения с настоятельной просьбой ждать его вечером дома.

Готовящиеся к плохим новостям родственники встречают Адама гробовой тишиной. В обращенных к нему взглядах он читает настороженность и осуждение. После его «отвратительной антиобщественной выходки», которая «всех Титовых втоптала в грязь», нервишки у них пошаливают и буянят от малейшего сквозняка.

Адам садится напротив своей немногочисленной родни и ответно душит их молчанием. Разглядывает намеренно неторопливо и снисходительно.

— Кто я? — этот вопрос плывет в воздухе дребезжащим эхом.

Спрашивает, и боится услышать ответ, способный разрушить его до основания.

Не чувствует с ними связи. Никогда не чувствовал. Они смотрят ему в глаза. Они сидят с ним за одним столом. Говорят о том, как он важен для них. Но они не принимают его.

Всегда сам по себе. Всегда сам за себя. Чужой среди своих.

— Что за странный вопрос? — хрипло смеется Диана. Отстраненно поглядывает на циферблат наручных часов и хмурится. — Знаешь, у меня времени сегодня совсем в обрез…

— Кто я? — грубо чеканит, обращая взгляд к отцу. — Кто я есть? И есть ли «я» вообще?

— Адам…

— Откуда это имя, папа? Я думал, что у меня есть хоть что-то… — издает горький смешок и резко склоняется над столом. Сверлит отца взглядом. — Я внушал сотням и тысячам, кто такой Адам Титов. Я был им! Я гордился тем, кто я есть. А сейчас… Оказывается, я и не Титов вовсе. Что у меня осталось, папа? Что из громкого «Титов Адам Терентьевич» мое? Скажи мне, черт возьми!

Сцепленные ладони Дианы с глухим стуком опускаются на стеклянную поверхность стола, и Адам молниеносно следует за ней взглядом. Видит полнейшее замешательство на миловидном лице женщины и осознает, что она выпадает из их диалога по причинам своей неосведомленности и бесполезности.

Тогда он устремляет свой пристальный взор на дядю Марка. Обрывки далеких воспоминаний раздирают его сознание.

«Он весь в отца! Из него ничего не выйдет!»

«Все бесполезно, Терентий. Гены пальцем не размажешь».

— Не молчи, — подернутый отчаянием взгляд теряет свою уверенность, невзирая на то, что голос звучит твердо. — Говори, дядя. Я же знаю, тебе есть, что сказать.

Квадратная челюсть мужчины выделяется отчетливее, когда он, в порыве откровенного недовольства, с силой стискивает зубы.

— Марк, — предупреждающе окликает брата Терентий Дмитриевич.

Тот отрывисто выдыхает и, прижимая к губам кулак, отводит взгляд в сторону.

— Это не моя история.

— Какого черта? Что вы скрываете?

— Ничего не скрываем. Ты — мой сын. Всегда был им, и всегда будешь.

Адам непреклонно качает головой.

— А вот я так больше не считаю. Мне нужна правда, а не твои дурацкие сантименты.

— Откуда эти мысли, Адам? — снова вступает в диалог Диана, будто ощущая, что его равновесие утекает, как сквозь пальцы вода. — Конечно же, ты — Титов, — не разделяя всеобщей нервозности, спокойно заявляет она и сжимает ладонь племянника своими теплыми руками.

Только на самом деле она не стремится понять его. Просто пытается приглушить его гнев. Адам не раз замечал в поведении Дианы подобные хитрости. Иногда он даже умышленно шел у нее на поводу. Но сейчас ему не до Дианы.

— Все не так просто, — смотрит на непробиваемо-страдальческую мину отца и снова задыхается злостью. — Кто я, папа? Ответь же мне, наконец!

— Я уже ответил. Ты — мой сын. Титов Адам Терентьевич.

Адам прикрывает глаза большим и указательным пальцами. Растирает их, скрипя зубами. А затем, шумно вдыхая через нос, с силой бьет ладонью по столу, вызывая гулкие вибрации по всему его периметру.