Невольница: его добыча - Лика Семенова

Утро было бы самым добрым за последнее время, если бы не новости из дворца и подспудное едва ощутимое осознание обмана. Оно пустило росток только утром. Постель еще хранила ее запах, и я прекрасно выспался, вспоминая, как она извивалась и заходилась стонами. Божественно красивая маленькая гордячка с парой умопомрачительных сисек. Манора не вызывала и сотой доли эмоций, которые порождала она. Отныне я не видел никого кроме этой очаровательной ханжи. Если бы ни одно «но»…

Я сидел за сервированным к завтраку столом, курил и читал корреспонденцию. Принц Пирам требовал, чтобы я зашел к вечеру по очень важному делу. Не слишком охота, но надо: мальчишкой ни в коем случае нельзя пренебрегать. Торн сообщал, что Император неофициально отстранил полковника Монка от командования пятой эскадрой. А вот это очень хорошо… У командора Бракса в браке родился шестой сын. Твою мать! Шестой! Этот боров плодит детей, как племенной бык. Шесть чистокровных сыновей…

— Что опять с лицом, брат?

Я не услышал, как вошел Ларисс.

— Корреспонденция из дворца. У Бракса родился шестой законный сын, — слова едва протиснулись сквозь стиснутые зубы.

— Так порадуйся за него.

Я ничего не ответил и отложил почту. Сделал знак рабу, чтобы наливал кофе. Брат прекрасно знает, почему меня это так раздражает. И его небрежность почти оскорбительна.

Ларисс сел напротив. На лице притаилась хитрая ухмылка, знакомые глаза насмехались из-под опущенных ресниц:

— Не думал, что увижу тебя хмурым. Очень жаль.

— Не по той причине, которая тебя так интересует.

— Значит, ты доволен?

Я покачал головой, вглядываясь в его лицо. Отпил обжигающую жидкость, и тепло разлилось по горлу. Горький кофе и сигареты — что может быть лучше.

— Скажи, это ведь ты?

Он поднял бровь. Сразу все понял  — лишь гримасничал:

— О чем ты?

— Это не ее желания.

Ларисс виновато опустил глаза, но раскаяния в них не было, скорее, насмешка.

— Я же просил…

Он поднял голову и кивнул, глядя мне в лицо:

— Чистый седонин не имеет ни вкуса, ни запаха. Это удобно. — Голос стал жестче: — Ты хочешь невозможного. Единственный путь — смешать для нее морок и реальность. Иначе никогда, ты слышишь, никогда она не посмотрит на тебя по-другому. Что бы я ей ни говорил и что бы ни обещал. Она должна принять его действие за свое настоящее желание и влечение. Больше я не вижу разумного выхода.

— А что потом?

— Потом я буду постепенно снижать дозу. Когда появится условный рефлекс.

Звучало отвратительно:

— Ты решил дрессировать ее, как собаку?

— А ты можешь предложить что-то другое? Да, это метод торгашей, но у меня нет выбора. Так лучше для всех. И для нее в том числе. Ты сам во всем виноват, а теперь кривишься, что тебе что-то не нравится. Что ты не пришел посмотреть на нее, когда налились синяки?

Он прав: я боялся смотреть на дело своих рук. Низко. Отвратительно. Да, я стыдился. Но ничего уже не исправить.

— Я был пьян. Не помню, когда последний раз так напивался. Она разозлила меня.

Ларисс поджал губы, покачал головой:

— Я бы еще принял это оправдание. Но не она. Для нее оправданий нет. Ты не в казарме, Адриан, чтобы выпучив глаза ломиться напролом. Она не твой солдат, который засунет в задницу гордость и язык, если ты приказал. И она не Манора, — он покачал головой. — Я бы сказал: она совсем не Манора.

— В этом и дело, — я шумно затянулся; сигарета «ходила» в пальцах. — Не Манора. И не Вирея. Мне хватило единственного взгляда, чтобы это понять.

— И единственного поступка, чтобы бесповоротно все испортить.

Я посмотрел ему в глаза:

— Помоги все исправить.

Он повел бровями:

— Я не Создатель. Могу пообещать лишь попробовать.