Вопреки - Настасья Карпинская

— Он в нашем последнем разговоре сказал, что любит меня, а я ничего не сказала в ответ, я думала, что у нас еще есть время, а оказалось его совсем не было, — горький ком подступил к горлу, перекрывая дыхание, а глаза снова резануло от подступивших слез. Отец обнял крепче.

Из квартиры родителей я выходила под осуждающим взглядом брата и поддерживающим отца. Мать не вышла из своей комнаты, но оно и к лучшему.

Внутреннее опустошение душило на пару с душевной болью. Поймав частника, таксующего у автобусной остановки, направилась к себе в квартиру. От добродушного вопроса водителя: «Случилось ли у меня что-то?», я горько ухмыльнулась, еле сдерживая рвущиеся наружу слезы.

Меня накрывало. Если первые сутки я пребывала в состоянии полнейшего шока, забытья от коньяка, мобилизуя все силы на то, чтобы не думать, стараясь решать какие-то текущие задачи, и выбраться из лап Исаева, то сейчас все мое самообладание, трещавшее по швам, лопнуло, как мыльный пузырь, и горечь, боль, пережитая потеря и осознание того, что вся моя жизнь какая-то сплошная череда ошибок и неверно принятых решений, протравливала до костей и остова души… Калинин, возвращение в родной город, Марк… А в итоге — совсем одна, лишь отец протянул руку помощи и подставил плечо.

Исаев… — неожиданно всплыло в сознании, в череде проносящихся кадрами событий, заставляя меня зло стиснуть зубы. Мразь и тварь, преследующая лишь какую-то свою цель.

Собирать вещи оказалось еще сложнее. Часть так и осталась в квартире Марка и возвращаться туда за ними я точно не стану, не смогу, не хватит ни сил, ни смелости. Как смотреть в глаза его родителям, зная, что они считают именно меня Иудой, предавшей их сына?

Сжимая в ладони связку ключей, на которой весел ключ от квартиры Вернера, вдавливая их в кожу до боли и ссадин, я захлебывалась слезами, боль требовала выхода, и я больше не могла ее сдерживать. Я сидела на полу у дивана, не в силах остановить рвущиеся из меня рыдания, не в силах перекрыть внутреннюю душевную боль физической. Мозг закоротило на последней фразе Марка и на картинке распростертого на асфальте в неестественной позе его тела. Где-то фоном надрывался телефон от входящего звонка, в дверь кто-то стучал, а мне было все равно, я провалилась в пучину своего собственного ада. Уткнувшись лбом в подогнутые колени, я слышала, как открывается дверь, слышала тяжелые шаги.

Я не видела его, но почувствовала кожей, что это именно Исаев, это его еб*чая способность менять атмосферу в любом помещении, в котором бы он не оказался: сгущать, концентрировать и угнетать; ее узнаешь из тысячи, даже после единственной встречи с ним.

Он, не произнося ни слова, опустился рядом со мной на корточки. Замершее мгновение, его оценка и наше молчание… Я не шелохнулась и не подняла головы. Взяв в руки мою дрожащую ладонь, принялся разгибать пальцы, вынимая окровавленные ключи. Отбросив их в сторону, резко поднял меня на руки; ванная, бегущая из крана ледяная вода по моей ладони и красные, еле видимые разводы крови на дне. Состояние мертвое, когда не чувствуешь ничего: ни леденящего холода, ни пробирающего тепла. Найдя на полке флакон с перекисью, обработал рану и, всунув в ладонь носовой платок, попросил сжать руку.

— Я тебя ненавижу, — произнесла, ощущая, как новая порция слез обжигает лицо. Хотелось орать, бить кулаками в кафель и расцарапать это каменное, не выражающее эмоций лицо, но я даже в таком состоянии не хотела уподобляться матери.

— Рад был услужить, а теперь собирайся.