Трогать нельзя - Мария Зайцева

— И ты владелец клуба?

— Ну да! Правда, там еще и брат владелец…

— Мартик?

— Да!

Я сжимаю трубку, останавливая себя. Нельзя крошить ее в пальцах, нельзя… Татка… Она не поймет. Обидится. Хотя, что это, бля, за нахер??? Как она смеет раздавать кому-то свои номера? Тем более Арутюняну?

С Мартиком Арутюняном у нас давняя вражда. Он одно время очень хотел ко мне в компаньоны, и пытался переговорить о вложении моих денег в раскрутку своих гребанных колхозных рыгаловок. Но у меня уже были партнеры. И не из низов.

А как вы думаете, мне удалось так быстро на точку безубыточности выйти?

Это сейчас власть немного сменилась, и идёт мощная подковерная борьба. А такие, как я, в ней главные офицеры и кони. Которые дохнут.

Вот только насчет меня они просчитались. Дохнуть я не собираюсь.

Арутюнян, который после моего отказа затаил обиду, впрочем, тоже. Его мелкий разношерстный бизнес расцвел пышным цветом. И, по идее, ему нахер не надо со мной конкурентничать. Он и у себя неплохо имеет, свой газон стрижет, и, возможно, получает с каждой маленькой лужайки больше, чем я со своего поля. Но вот гордость и давняя обида не дают спокойно жить.

А потому отгрохан клуб-шашлычная-караоке с гордым названием «Шалимар», и ко мне постоянно подсылаются шпионы, выведать особенности меню, программы развлечений и тому подобное.

До поры до времени я относился к этой фигне снисходительно. Все же разные у нас весовые. И клиенты разные. Его постоянные ко мне не пойдут — средний чек запредельный. Мои — к нему ни за что. Уровень не тот.

Вроде, живи себе и радуйся…

Но нет.

Эти твари посягнули на МОЁ.

Именно так.

С трех больших букв.

Я сомневаюсь, что придурок Гарик не в курсе, кто такая Татка. И кто я такой. Значит, сейчас он строит дурака, разговаривая со мной. Причем, усиленно. И, возможно, с кайфом.

Ну что, сучонок, ты свой кайф сейчас до конца поймаешь.

— Слушай сюда, Гарик. — Я сознательно немного повышаю голос, до утробного рыка, которого пугаются до усрачки мои подчиненные, — забудь этот номер. Это раз. Забудь, как выглядит моя сестра. Это два. И передай привет братишке. Это три.

— Эй, брат, ты чего такой нервный? — судя по голосу, паренек все же напрягся, — при чем тут мой брат? Я сам решаю, кого приглашать на шоу! Я же этот… Арт-директор! Мартик не в курсе вообще! А Татка просто говорила как-то, что хочет выступать… А на днях выступила… А нам певица как раз…

— Моя сестра в твоем шалмане петь не будет! — Рявкаю я, уже не сдерживаясь, — и нигде не будет! Ясно тебе, утырок? Забудь ее номер! Еще раз тебя рядом обозначу, сдам брату в компактном состоянии — в коробке из-под обуви!

Я кладу трубку, коротко смотрю на свое отражение и вижу, как на меня, взбешенного зверя, смотрит так не вовремя вышедшая из ванной Татка.

Я резко разворачиваюсь, пытаясь на ходу что-то сделать с лицом, чтоб не выглядеть совсем уж людоедом. Но, судя по напряженному лицу моей девочки, не особо выходит.

Она кутается в длинное банное полотенце, мокрые волосы взъерошены, лицо чистое и нежное.

Ангел.

Вот только взгляд напряженный и испуганный.

Смотрит на свой телефон в моей лапе.

— Ты разговаривал по моему телефону?

Голос пока что спокойный. И тоже немного напряженный.

— Да. Он зазвонил. Я взял.

Ну а смысл отпираться? Она будет каким-то Гарикам давать свой номер, а я должен как это все воспринимать?

— Зачем?

— Затем, что нечего всяким мудакам свой номер давать!

— Кому и что давать, решу я сама, понятно! — Татка неожиданно скалится, становясь до ужаса похожей на… Меня! Все же годы совместного житья даром не проходят!

Голос повышает, пальчиками перебирает полотенце у груди.

Я невольно отвлекаюсь на это.

Смотрю, как капли прозрачные скользят по нежной коже шеи. Смаргиваю фантазию, где я отслеживаю путь каждой капли. Языком.

— Тата… Это не тот человек, с которым тебе надо общаться…

Я сознательно стараюсь погасить конфликт, несмотря на ее взбрык, за который надо по заднице бы дать… Понимаю, что, наверно, немного перегнул, когда полез в ее телефон.

Но так. Немного. Чуть-чуть…

Татке хочется свободы. Хочется ощущать себя независимой.

А я не готов ей пока сказать, что у нее больше никакой свободы не будет. И независимости — тоже.

Потому что она — моя.

И если раньше я только следилку на телефон ставил и людей просил по ней отзваниваться, то после того, как она стала полностью моей…

Ну, бля. О какой свободе может идти речь?

Моя девочка должна быть рядом.

Конечно, она доучится.

И, возможно, будет работать.

Там, где я разрешу.

И вообще, скорее всего, она скоро будет очень сильно занята другими вещами. Более важными и нужными.

Просто она пока про это не знает. А я знаю. И потом ей обязательно скажу. А сейчас…

— Тат…

Я шагаю к ней, пытаюсь обнять, но она, упрямо сжав губки, ускользает.

Задирает подбородок и, перебирая голенькими розовыми пяточками, бежит в спальню.

Я выдыхаю, опять изучаю свою рожу в отражении, нахожу ее уже более-менее удовлетворительной и не пугающей, и топаю за ней.

Успокаивать и утешать.

Ну а куда деваться, Серег?

Сам виноват, втрескался в малолетку практически.

Терпи теперь.