Память тела - Михаил Наумович Эпштейн

Вдруг из-за стены ему смутно послышался хорошо знакомый, сдавленный стон жены, похожий на крик раненой птицы. Он встрепенулся, но хозяйка наклонилась и закрыла ему рот долгим, изнуряюще-пронзительным поцелуем. Опять разожгла его до точки кипения, но уже не стала охлаждать, а позволила перелиться через край – мимо себя. Он извергнулся бурно, всем тем желанием, которое накопилось в нём за эту ночь в ожидании новогоднего счастья. Быстро стало клонить ко сну. Она подложила ему под голову подушку, укрыла одеялом, поцеловала, шепнув на одном дыхании, как ребёнку: «Спи, милый!» Уже засыпая, он услышал, как она тихо вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. В соседней спальне раздался её голос…

Уже начало светать, когда он проснулся от скрипа дверей и в белеющих сумерках вернулся в большую спальню. Жена спала, он лёг рядом, уткнулся головой в подушку. В ноздри ему ударил запах жасмина…

Было уже далеко за полдень, когда его разбудили яркий свет и смех: жалюзи были подняты, солнце било в глаза, рядом с кроватью стояли жена с хозяйкой – уже не в брюках, как вчера, а в тёмно-бордовой короткой юбке, открывавшей её колени и крутой подъём бёдер. Жена была одета в незнакомую ему просторную сиреневую блузку с низким вырезом.

– Подарок! – воскликнула она, чмокнула хозяйку в щёку и пригласила мужа полюбоваться.

Блузка ей в самом деле очень шла, бросая яркий отсвет на её лицо, и жена выглядела в ней чуть-чуть незнакомой, помолодевшей и вместе с тем более степенной, вызывая в нём какой-то смутный рой желаний, словно они с хозяйкой соединились в одно целое.

Вчетвером позавтракали, допили шампанское, встали в кружок, обнялись на прощание.

Вызвали такси, и гости, закутавшись, вышли на мороз, провожаемые пожеланиями новогоднего счастья. Жена в машине прижалась к нему, он положил ладонь на её нейлоновое колено под шубкой:

– Не холодно?

– Теперь нет.

Она прикрыла его ладонь своей – и началась яростная любовная схватка двух ладоней на её колене. Поскорее бы добраться до дому! На него уже накатывало предчувствие особенно горячей, пронзительной близости. И вместе с тем он ощущал, что в его желание затесалось что-то постороннее, колющее, какой-то острый угол, на который оно натыкается. Глинтвейн, жасмин, близорукий прищур… этот образ бередил его – и усиливал влечение к жене.

Войдя в дом, они крепко обнялись.

– Давай потанцуем! – вдруг предложил он. И почему-то добавил по-английски: – Dance me to the end of love.

Она прильнула к нему:

– Ты очень-очень! Я тоже. Ещё бы! В этом году у нас с тобой ещё ничего не было…

Они танцевали, ощущая лёгкость и праздничность во всём теле. И вдруг он чуть не взвыл от боли, осознав, что если он сейчас же не увидит хозяйку, не обнимет её до хруста костей, не вольётся в её вихрь, то умрёт от тоски. И так суждено ему до скончания дней – ползти по её следам, за её тёмно-бордовой юбкой, умоляя, жалуясь, угрожая.

– To the end of love, – повторил он, уже не соображая, что говорит.

Искусство

Мамонт из слоновой кости

У неё на всё был какой-то особый взгляд, чуть сбоку. Когда они гуляли по городу, она время от времени останавливалась и делала шаг в сторону, чтобы в иной, смещённой перспективе увидеть улицу и дома. А в парке она любила переходить от аллеи к аллее наискосок, по траве. Ему очень по душе были такие отступления от прямых линий. И он воображал, какой она будет, когда они наконец останутся наедине, сколько всего нежданно-радостного она внесёт в кутерьму первой близости.

Между ними ещё ничего не было, кроме совместных прогулок и нарастающей, как снежный ком, потребности общения. Встречи должны были ненадолго прекратиться – он уезжал в заграничную командировку.

– Что вам привезти?

– Что-нибудь из слоновой кости. Пусть хоть муху, но из настоящей.

– Потрясающая идея! Все люди обожают делать из мухи слона. А вы хотите, наоборот, из слона сделать муху. Насколько легче жилось бы на этом свете! Мушиный рай!..

Оказалось, что слоновая кость повсюду в большом дефиците, торговля ею запрещена. Он обошёл почти все антикварные лавки в большом городе. Каким-то чудом на окраине, в захудалой лавчонке, ему удалось найти фигурку из слоновой кости, изображавшую мамонта. «Как странно! – подумал он. – Это как если бы из человеческого зуба смастерили фигурку обезьяны».

Они встретились в уютном кафе на набережной. Сухое вино, крепкий кофе, запах речной свежести. Он рассказал ей о своих приключениях, о колониальных лавках, о тщетных поисках – и вдруг вытащил из внутреннего кармана эту фигурку, развернул, объяснил: это мамонт, сделанный из слона. Она не поверила своим глазам, долго её рассматривала, ощупывала, сжимала между ладоней, как будто вбирала в себя. Мамонт поражал своими круто загнутыми, дугообразными бивнями, а то, что они сделаны из слоновой кости, удостоверялось приложенным сертификатом с печатью мастерской.

– Слон в ходе эволюции вытеснил мамонта из биосреды, а теперь, ценой своего бивня, вводит его в арт-среду, – придумал он замысловатое объяснение такой трансформации близкородственных существ.

– Это вдохновляет! – сказала она. – Так причудливо, почти чудо!

И долго молчала – только глаза сияли удивлением и благодарностью. Потом стали обсуждать, кто кого здесь обозначает: мамонт слона или слон мамонта.

– Это двойной знак: по сходству и по принадлежности, – сообразил он. – Би-бивень.

– Так оно и бывает. – Она показала в окно. – Вон Колумб на шхуне изображает Петра Первого. Или Пётр Первый изображает Колумба? Как правильно? И то и другое.

На другом берегу, за Колумбом—Петром, простирался парк искусств Музеон. Они перешли туда по Крымскому мосту. На середине реки ему вдруг показалось, что мост слегка раскачивается от ветра, и он взял её за руку.

…По зелёным лужайкам были разбросаны скульптуры. Они бродили среди деревьев и изваяний. Там стояли вожди, учёные, лисы, зайчики, музыканты, крестьянки, красавцы и уродцы, знаменитые и безвестные. Они прошли мимо двух джентльменов, сидевших рядом на скамейке с длинными чубуками, – Альберт Эйнштейн и Нильс Бор молча продолжали свой спор, кто кого перекурит. Бегемотообразный Ломоносов, в камзоле и чулках, в одной руке книжечка, другая простерта вперед в попытке кого-то убедить. Лермонтов в юнкерской тужурке присел на скамью и устремил в даль юношески мечтательный взор. За спиной поэта широко разбежалась тенистая лужайка. Посетителей почти не было в этот будний день.

Она первой двинулась вперёд по траве. Подошла к высокому тополю, прислонилась спиной, завела