Двое - Алайна Салах

— Ларис, привет... — я кусаю губу, не зная, как осторожнее спросить ее о здоровье братишки. — Как ты? Как операция… уже была?

— Нет еще, — ее голос звучит тихо и глухо, наверное, потому что она в больнице, а там громко разговаривать нельзя. Раздается характерный хлопок двери, словно Лариса куда-то выходит. — Ждем врача, который должен оперировать.

Пальцы сами стискивают корпус телефона. Ну как же так? Почему они так долго тянут? Уже сутки прошли. Вдруг все окажется напрасным, и малыш не выживет? Я прочитала, что черепно-мозговая травма чревата кровоизлиянием в мозг, и в отдельных случаях счет идет на минуты. 

Воображение живо рисует мне родителей Ларисы, сгорбившихся на больничных креслах, и маленького мальчика, в тело которого воткнуты всевозможные трубки. На глаза снова наворачиваются слезы. И пусть брата Ларисы я не знала, зато у моей Оксаны был младший, Дениска. Когда я приходила к ним в гости, он всегда крутился рядом, доставал конфеты из детских запасов и говорил, что когда-нибудь на мне женится. Даже представить не могу, что бы я чувствовала, если с ним случилось что-то настолько ужасное.

— Ларис, нужно что-нибудь? Я могу приехать.

— Да не надо, Тай. Спасибо тебе. Когда прооперируют — я тебе сразу позвоню.

Настаивать не хочется. Их семье сейчас тяжело, и они хотят побыть одни. Поэтому я прощаюсь.

Пожалуй, впервые за долгое время мысли о Булате отошли на второй план. Каково будет Ларисе, если с ее братишкой что-то случится? А ее родителям? Они наверняка чувствуют вину за то, что недосмотрели за ним. Я не нашла в себе смелости спросить, как четырехлетний малыш оказался на проезжей части - может быть, выскочил за мячом или побежал за котенком. Хотя теперь какая разница.

Весь следующий день я то и дело заглядываю в телефон в ожидании звонка или СМС от Ларисы, однако, он остается безмолвным. Я не знаю, что делать: тревожить ее лишний раз не хочется, но и безучастной оставаться не могу. Мысли о самом ужасном исходе все чаще стали меня посещать: если малыш не выжил, то, конечно, она не станет мне звонить. Подумав об этом, слабовольно разревелась.

Я звоню ей на утро, но телефон оказывается выключенным. Ужасные картины заполоняют сознание: вышедший их операционной врач снимает повязку и беззвучно что-то говорит. Худенькая женщина — мама Ларисы пошатывается и падает объятия убитого горем мужа. Лариса снова дергает себя за волосы. Они организуют похороны, и ей, конечно, совсем нет дела до севшего телефона.

К вечеру, сходя с ума от безызвестности, я решаю набрать Марине. Ей всегда удается хорошо меня подбодрить. 

На ее вопрос, что с моим голосом, не выдерживаю и рассказываю об ужасной ситуации в семье Ларисы. Позволяю себе выплеснуть на нее свои страхи, предположив, что случилось самое ужасное, если она не отвечает на звонки уже сутки.

— Тая, а ты ее хорошо знаешь? — осторожно уточняет Марина. — Братишку когда-нибудь видела?

— Мы с ней ходим на курсы итальянского, я тебе говорила. Знаю чуть меньше, чем тебя. Братишку не видела… но ему четыре года. Разве я должна?

— Денег ты ей много одолжила? 

— Я отдала ей евро, которые откладывала на Италию. Там как раз примерно хватало.

— И где живет не знаешь? — следует очередной вопрос.

Все мое существо восстает, когда я начинаю понимать, к чему она клонит. Лариса моя подруга. Ее слезы были настоящими, также как и горе. Разве могу люди вот так легко врать в лицо тем, с кем общались почти два месяца? С кем пили кофе, обсуждали планы на будущее и шутили?