Мой босс - Оборотень - Лана Черная

— Умница, — подбадривает Лука, другой рукой обнимая потяжелевшую грудь. Сжимает ее до колючей боли и острых мурашек внизу живота.

Закусываю губу и откидываюсь на его грудь, всецело отдавшись его рукам. И он вытворяет ими…волшебство. Жгучее, мелкими молниями пронзающее до кончиков пальцев.

Я вся пылаю. Огонь расползается юркими змейками, прожигает кожу, обнажая до молекул. И кошка внутри волнуется, рвется наружу испытать то наслаждение, что дарят искусные пальцы моего босса. Кусаю губы, сдерживая стоны, и вкус собственной крови будоражит зверя внутри.

И я отпускаю ее. Позволяю ощутить своего самца.

Кожа вспыхивает золотом. Кошка довольно урчит, выплетая на влажной коже нити родового узора.

— Ради… — хрипит Лука.

Запрокидываю голову, отыскивая его взгляд. Солнце на дне его глаз слепит и жжется, но я не в силах отвернуться.

По острым скулам тоже вырисовываются нити его зверя. Серые, что предрассветные сумерки, они окрашиваются рыжим золотом.

Сплетаются в едином танце кошка и лев.

Самка и ее вожак.

Обнимаю его за шею и притягиваю к себе. Нахожу его влажные губы. В этом поцелуе нет нежности, только острая потребность отдать себя всю целиком. И получить все в ответ.

Тяжелая ладонь ложится на затылок, запутывается в мокрых волосах. Пальцы другой безжалостно таранят мою плоть, и дыхание рвется. Еще немного и я сойду с ума. Терпеть почти не осталось сил.

Лука чувствует, что я на грани. Усиливает натиск, перехватывая инициативу. Теперь его язык хозяйничает в моем рту, сплетаясь с моим, пленя и клеймя.

Он настойчив и неумолим, этот горячий и огромный мужчина, в чьей груди бьется сильное сердце зверя. Сердце, в которое льется моя энергия, наполняя его своим огнем. Разжигая в нем пламя страсти и жизни.

И я все-таки теряюсь в удовольствии, с тихим всхлипом рассыпаясь на осколки. Мир плывет перед глазами. Краем сознания я понимаю, что плачу. И слезы смешиваются с водой, стекающей по лицу.

— Ради? — в золотых глазах застывает немой вопрос.

Прослеживаю взгляд Луки и глупо, как-то по-детски улыбаюсь, чувствуя запредельное счастье. Узкое запястье оплетает черный, точно ночь, родовой узор.

— Теперь все правильно, — сиплю и покачиваюсь на ослабевших ногах.

Оказывается, я тоже кое-что умею. Жаль только, что это ненадолго.

— Ты что сделала?! — он подхватывает меня, едва стоящую на своих двоих, и усаживает на стеклянную ступеньку.

Закрывает воду и закутывает меня в огромное полотенце.

Меня колотит и зуб на зуб не попадает, зато низ живота больше не тянет и малыши в полном порядке, как и их бестолковый папочка, что растирает меня полотенцем.

— Молока, — голос подводит и я невольно растираю шею. — Можно с медом, — а сама морщусь от перспективы пить то, что с детства терпеть не могу. Но это единственно верное средство восстановить силы.

— Будет тебе молоко, глупая, — Лука злится и я замечаю, что его руки дрожат.

Только поэтому отмахиваюсь, когда он пытается взять меня на руки.

— Даже не думай, — рык получается жалким, — я тяжелая. А у тебя сил и так нет.

— Благодаря тебе их теперь через край, — о, а вот и зверь прорезался острыми скулами и хищным рыком.

— Вот и славно, — счастливо жмурюсь, затылком упираясь в стеклянную стенку душевой.

— Только это не поможет, Ради, — фыркает и уходит, но возвращается быстро с крынкой молока.

И где только раздобыл? Но я не спрашиваю, а жадно пью. Теплое, сладкое, молоко словно раскрывает за спиной крылья. Наполняет силой и жаждой бороться не только за себя, но и за этих таких умных, но глупых оборотней.

— Вкусно?

Киваю, облизывая губы.

— Хочешь? — протягиваю Луке крынку.

Но он лишь качает головой, странно хмурясь.

— Львы не пьют молоко.

Пожимаю плечом. Львы не пьют, а я очень даже. Еще в отцовском поместье удивилась тому, как хочется молока. Не думала только, что мой братец нагло воспользуется этим, чтобы усыплять меня и не давать и шанса на побег.

Молоко обожал Костя, он и заставлял его пить, когда я болела. Мешал с медом и сливочным маслом и отпаивал, когда я мучилась кашлем или валялась в постели с жуткой ангиной.

А еще я удивительным образом согрелась и теперь чувствовала шевеление детенышей.

— Почему ты ничего не сказал?

Спрашиваю, когда Лука укладывает меня в кровать и устало смотрит на брата.

— Чтобы ты не делала вот таких, — он протягивает мне руки, перевитые чернильными нитями узора, — глупостей.

Глупостей?! Я вспыхиваю моментально, стискиваю кулаки.

Значит вот так он расценил мою помощь?!

И никаких тебе спасибо, Ради. Вот так и делай доброе дело.

Впрочем, разве я ожидала иного? О нет, я еще легко отделалась. Думала, рвать и метать станет. Рычать, орать. Видимо, у него просто не осталось сил даже на злость.

И это паршиво. С этим нужно что-то делать. Но что? Где найти ответы?

— Я просто не могу, — говорю тихо, на изломе дыхания, но знаю точно: Лука услышит все, даже если я не произнесу ни звука, — вас потерять.

Меня снова начинает лихорадить. Натягиваю одеяло до самого подбородка.

— Спи, малышка, — ложится рядом и обнимает, делясь своим теплом. — Все будет хорошо. Ты справишься.

Конечно, справлюсь, мысленно соглашаюсь я, устраиваясь поудобнее в надежных руках.

А вечером, когда Лука уходит на очередную деловую встречу, я, переодевшись медсестрой, сбегаю из больницы на встречу к единственному человеку, который знает ответы на все мои вопросы.

И даже не подозреваю, что добровольно отправилась в клетку с псами.