Проданная - Кира Шарм

Но в то утро я просто попивал виски на берегу озера. Нравилось вот так, с самого утра, еще затемно, развалиться на берегу и ни хера не делать.

Рядом недовольно умостилась, — как ее там? — Радмила, кажется. Трахал ее всю ночь, вертел, как гутаперчивую куклу, а теперь стонет, что замучил и поспать не даю.

На хрен приволок на берег?

Хрен его знает. Наверно, просто не хочу сидеть здесь в одиночестве. Слишком много воспоминаний. На этом берегу детство свое провел. То, которое таким, блядь, счастливым было. И Радмила здесь на хрен не нужна, конечно же. От того, что внутри, ее жалкое присутствие точно не спасет. Но, блядь, почему-то кажется, что, если один на этом берегу усядусь, из предрассветных теней выйдут призраки.

Мамы, звонко смеющейся в объятиях отца, который ее подбрасывает над водой и тут же ловит, впиваясь в губы. И его глаз, что смотрят на меня в его кабинете. И тогда, блядь, меня сорвет. Я поеду к Серебрякову и камня на камне ни от него, ни от семьи его не оставлю.

Меня и правда иногда срывает и призраки никуда не делись, они приходят, напоминают обо всем. Тогда выбываю из груши всю на хрен начинку вместе с мясом на костяшках. Но теперь, вот здесь, они становятся особенно яркими. Я даже будто слышу легкий шлейф маминых духов. Слишком остро. А все равно — не мог не приехать. Это будто дань им обоим — тем, счастливым. Не на могилы прийти, — ни хера там нет. А сюда. В наши счастливые места. Чтобы знали, — они все еще живы. Глубоко под кожей.

Не обращал внимания на мелюзгу, что там возилась с гидроциклами.

Сам не понял, как в воду бросился, когда все завертелось.

Не подумал даже.

Тело само среагировало, мгновенно, пока спасатели еще ни хера не сообразив, топтались на берегу.

Рванул на себя девчонку, за шкирку, за волосы. Вытащил и по щекам хлестать начал.

А она, блядь, не очнулась.

Вся бледная и не дышит.

Давлю на грудь, искусственное дыхание делаю — и самого будто током прошибает.

Вот так сразу.

Как только губами прикоснулся.

Будто ударило, — и везде как-то сразу. По всему телу ударом этим расползлось.

В голову, — как, блядь, кулак Ромкин ни разу не бил. До звона.

И между ребрами почему-то. Так, что там что-то резко дернулось.

Ее сердце под моими руками забилось часто-часто, а мое, блядь, будто рванули и на ниточках каких-то повисло, затрепыхалось.

Очнулась. Задышала. Румянец наливаться стал.

А я стою над ней, и, блядь, как пьяный.

Голова кругом и ток этот прошибает.

И в волосы эти золотые, прямо светящиеся в рассветной краске, — зарыться руками, ощущать кожей хочется. И глаза, сумасшедше-медовые, такие прозрачные, а мне в них солнце, блядь, в кучу собралось.

Замерзла, закоченела, вся дрожит.

На руки — рывком, — и в номер.

И прижимаю к себе, как никого никогда не прижимал.

Чувствуя, что отпускать не хочется. Что вот бы занес к себе и запер вместе с собой. На сто замков бы закрыл, чтоб ни одна сука не прикоснулась. Чтоб не тонула больше никогда и ни во что не вляпывалась из-за каких-то идиотов.

На постель уложил, а сам на губы ее, как идиот, пялюсь. Как мальчишка.

Вкусные. Алые. Такие… Мм-м… Медовые… Сумасшедшие.

И в паху прямо прострел. Член прямо до боли дернулся, впиваясь в джинсы.

Всю ночь трахался же, сколько раз кончал и не припомню. Но тут… Аж задыхаться начал, даже когда прыщавым сопляком был, такого не чувствовал.

Провел руками по щеке, по губам этим сумасшедшим, — и снова ток. Как наваждение.

А после присмотрелся, — и, блядь, — новый удар. Теперь под дых.

Только тогда узнал, понял, кто она.

Принцесса Серебрякова! Сладкая его девочка, которую он, как зеницу ока, бережет!

И я, блядь, его в этот миг понял.

Я сам только что до боли хотел так же. Прижать и беречь, как сокровище.

А ведь никогда и близко такого не испытывал!

Радмила что-то там кричала, а я ей пасть с ноги был готов закрыть. Хоть раньше и мысли ударить женщину никогда не было!

Бля-ядь….

Отвез домой, самого сжимает всего. До ломоты суставы выворачивает.

Но дороге объяснил ее сопляку, что за девушкой смотреть надо, если с собой взял и что будет, если еще хоть раз к ней подойдет.