Принцип удовольствия - Эмма Аллан

Маленький выставочный зал был переполнен. Посетители почтикасались холстов, расставленных вдоль стен, и рассмотреть картины былонепросто. Как ни странно, люди, пришедшие сюда, и не стремились к этому, потомучто главное для них было потусоваться в богемной среде, пообщаться с критиками,журналистами и членами художественного совета. Публика сплетничала, зубоскалилаи, навострив уши, ловила последние новости из жизни творцов. Шампанское лилосьрекой, изящные официантки в коротких форменных юбочках разносили гостямтарталетки, подогретые столько раз, что они растаяли и накрепко прилипли кбумажкам, которыми были обернуты.

Надя сразу же разглядела в толпе Джека Гамильтона. Он прочноотвоевал угол зала и всем своим видом демонстрировал наседавшим на негопоклонникам и репортерам, что сохранит это пространство за собой. Анджела несолгала, он был действительно привлекательный мужчина, хотя и не стольдемонически сексуальный, каким его описала ей подруга.

Какая-то грудастая толстуха в платье апельсинового цветабесцеремонно вторглась на его личную территорию, отвоеванную с огромным трудом,и прижала бюстом к стене. Надя с интересом наблюдала, как она что-то говоритему, сопровождая свой монолог энергичными жестами. Художник время от временивстряхивал головой, увенчанной шапкой густых кудрявых черных волос, пытаясьотправить на место непослушную прядь, падающую на его кустистые брови, исверкая темно-карими глазами, преисполненными вселенской мудрости и печали.

Высокий и физически сильный, он держался снепосредственностью и элегантностью уверенного в себе здорового человека, нелишенного самодовольства.

Надя извинилась перед случайными собеседниками и сталапроталкиваться к нему, стараясь не задеть рукой или плечом чей-то стакан свином или бумажную тарелочку с закуской. Гамильтон вопросительно вскинул брови.Она поймала себя на том, что сама точно не знает, чего хочет.

Между тем его грудастая поклонница с энтузиазмом продолжалатараторить, не замечая, что художник ее не слушает.

– Вот почему я рассматриваю эти вещи с позиции формы, ане содержания. Вы согласны? Ах, Боже мой! Это же Патрик! Вы знакомы с ПатрикомПроктором? Он душка, не так ли?

– Вы правы, – равнодушно кивнул Джек.

– Я обязана его поприветствовать. Извините!

Толстуха отчалила, и ее место заняла Надя. Она представиласьхудожнику, он без особой радости ответил:

– Привет!

– Вы довольны? – спросила она.

– Доволен? Чем? – переспросил он.

– Вашей выставкой!

– Вы видели мою фотографию в каталоге?

– Да.

– Может быть, все же в «Санди таймс»?

– Нет.

– Слава Богу! Из-за этой проклятой заметки я лишилсяпокоя.

– Я знаю.

– Я сожалею, что допустил это.

– Почему?

– Это неосмотрительный поступок, чреватый непредсказуемымипоследствиями. Но чем я могу быть вам полезен? Только, пожалуйста, не задавайтемне дурацких вопросов о моих взглядах на творчество и не допытывайтесь, почемуя рисую только маслом и где нахожу натурщиц. Если бы я мог объяснить то, что делаю,словами, я бы не рисовал.

– Я хотела поговорить с вами не об этом!

– Нет? Тогда о чем?

Надя смутилась: не могла же она признаться, что он ейпонравился как мужчина!

– Я просто собиралась сказать, что ваши работы потряслименя до глубины души, – выпалила она первое, что взбрело в голову.

– Значит, вы их видели не только в каталоге?

– Да!

– Сомневаюсь! Здесь их рассмотреть невозможно.

– Я сотрудница фирмы, которая содержит эту галерею,поэтому видела ваши картины на предварительном просмотре на прошлой неделе.

– В таком случае извините! – Художник смягчился и,улыбнувшись, добавил: – Не сердитесь, я ненавижу подобные сборища. Носогласитесь, что бывает дьявольски обидно, когда видишь, что фактически никомунет дела до твоих работ, на которые ты потратил три года жизни, пытаясь донестичто-то до людей.

– Я внимательно рассмотрела ваши картины. Они мнепонравились. Вы прекрасный художник.

Надя не кривила душой. Картины Гамильтона действительноотличались выразительностью и четкостью деталей. Он рисовал почти сфотографической точностью. Но при этом привносил в картину свое настроение,индивидуальное видение отображаемого мира, заставляя пытливого зрителя думать исопереживать.

– Вы разбираетесь в живописи? Чего вы ждете отпроизведения искусства? – спросил он с оттенком недоверия, словно пытаясьубедить себя в том, что здесь его никто не способен понять.

– Я жду от живописи отклика на свои мироощущения ивсегда чувствую, затрагивает картина мои потайные струны или нет, – неморгнув глазом ответила Надя.

– И мои картины действительно вас потрясли?

– Во всяком случае, две из них.

– В самом деле? И какие же именно?

– «Женщина в терракотовом платье» и «Мать и сын».

Джек Гамильтон посмотрел ей в глаза, улыбнулся и залилсясчастливым смехом, радуясь тому, что она успешно прошла проверку и отныне можетрассчитывать на его уважение.

– Вы совершенно правы! Все остальные работы – мазня! Ноэти две – настоящие шедевры! Я хотел бы вас угостить, – сказал он,парализуя ее взглядом.

– Спасибо, я не хочу.

– В таком случае, Надя…

Он не договорил, но она почувствовала, как замерло у неесердце, наполнившись симпатией и влечением к этому необыкновенному мужчине. Ейстало пронзительно ясно, как нужно действовать, и она непринужденно спросила:

– Вы же не собираетесь со мной переспать?

Он снова обнажил ровные жемчужно-белые зубы и тихо сказал:

– Я бы с удовольствием!

Сердце Нади затрепетало, как птичка в клетке. Да что онасебе позволяет? Что на нее сегодня нашло? Все это скверное влияние Анджелы: скем поведешься, от того и наберешься! Но она ни о чем не жалела, почувствовавнеобыкновенную легкость, словно бы вдруг избавилась от тяжких оков.