Пленница тирана - Кира Шарм

И с шумом выдыхаю сквозь зубы, — нет, ничего. Не повредили, не били, — только яркие, алые полоски на коже, что от веревок остались, — но и за это я бы свернул пару челюстей.

— В душ горячий и мазью сейчас намажу, — снова подхватываю на руки. — Ну, ты чего? — скребет ногтями по моей груди, — судорожно, — точно, как котенок.

Опускаю лицо к ее, — и снова, будто пощечину мне дали. Хлесткую. Обжигающую, — опять этот ужас, такой, что ножом меня режет.

— Ты что думаешь, — я тебя наказывать сейчас буду? За то, что сбежала?

Шумный выдох и цепкий взгляд прожигающий до самого нутра блядской фиалки. Будто царапает, — не ноготками, бархаткой своей, — но так, блядь, царапает, что внутри снова ярость клокотать начинает.

— Сказал же, — снова сжимаю челюсти, мысленно херача кулаком по стене. — Сказал тебе уже.

Кивает, снова прикрыв глаза, — но чувствую — не верит. Напрягается, ждет, боится.

Опускаю обратно на постель, — и тут же отползать от меня начинает, в стену вжимается, — и опять, на хрен, этот ужас.

— Не стану я тебя наказывать, — вздыхаю. — Или? Ты что думаешь, — я тебя сейчас брать, что ли, буду?

Дааааааа…. Даже волосы въерошиваю, ловя новый взгляд. Вот этого, — именно этого она, блядь, и боится на самом деле! Кто? Шалава, девчонка, которую собирались совсем недавно под голодных и злых охранников Маниза подложить, на всех пустить, скопом, разом, одновременно, — боится, блядь, секса со мной! Охиреть просто.

— Не собираюсь даже, — хмыкаю, красноречиво опустив глаза на ее сбитые коленки. — Я слишком брезглив, чтобы такое мне захотелось брать. Восстановишься, на человека похожа станешь, — тогда, возможно… Я своих слов, Фиалка, не меняю. Сказал — сама придешь и умолять меня будешь. И тогда — еще подумаю, — захочу тебя оставить или обратно в «Звезду» отдам. Думай, чего на самом деле бояться нужно. Думай, мелкая. Мазь тебе принесут.

Чувствую, как раздуваются ноздри, выхожу из ее конуры, снова хлопнув дверью. И таки херачу кулаком по стене, — до сбитых, блядь, костяшек.

Я же, блядь, — опять, по-человечески, — да с каких бы херов мне вообще с ней возится? Что, блядь, с этой девкой не так?

— Наташа, мазь в подвал девчонке принеси, — бужу свою экономку. — И еды горячей. И отвара успокающего, с мятой.

И, хоть клокочет все внутри, а усмехаюсь, добираясь до своей комнаты.

Точно, блядь, — фиалка. А я какого-то хера цветочником вдруг стал. Поливаю ее, чтобы росла и расцветала. А она — капризничает.

Мать моя фиалки разводила, — сортов сто у нее их, наверно, было. Всегда помнить буду, как она из клизмы их поливала, чтобы, не дай Бог, на листья или лепестки не попасть или не капнуть куда-то больше, чем нужно. Температура воды даже для каждого цветка своя была, особенная. Возилась с ним, воду эту грела, градусником температуру проверяла, переносила их, капризных, то на свет, то в прохладу. Со мной так не носилась, как с ними.

Семейное у нас это, что ли, — страсть к нежным и таким вредным фиалкам? Похоже, таки да…

И даже сквозь сон вижу эти сумасшедшие глаза, кожу нежную, губы, что безумно манят, запах ее чувствую, — как будто она рядом. И просыпаюсь со сжатыми до хруста кулаками. Ярость разрывает за то, что с ней сделали. А еще — за то, кто она на самом деле. И на себя, — что отогнать ее не могу. Изнутри у себя откуда-то. Не могу, — хотя и впускать не должен был.

— Наташ, как там девчонка? — еще не поднявшись, тянусь к телефону.

— Все в порядке, Андрей Владимирович, — слышу бодрый голос экономки. Давно, значит, поднялась и уже к ней успела сходить. — Не ест пока, правда, но в остальном — здорова. А синяки очень быстро сойдут.

— Кофе мне принеси, — вздыхаю. Не о том мои первые мысли по пробуждении быть должны. Не о какой-то там девчонке, а о важном. Хотя… Вроде как ответственность за нее несу, раз уж она — моя. Как за питомцев своих, точно такую же. Наверное, отсюда и это необъяснимое беспокойство. Ну, раз все в порядке, можно и делами, наконец, заняться.