Ненавижу тебя любить - Анна Веммер

— Р-р-ребенок! — слышу я пьяненький и безмятежный голос прежде, чем влетаю в гостиную. — Я пр-р-ришел!

Господи… это его отец. Всего лишь свекр… у него всегда были ключи от дома, правда, на моей памяти он ни разу ими не пользовался.

— Зачем? — мрачно интересуется Никольский.

— А мне домой… ой… фу-у-ух… нельзя. Я на ковер того… ну, как Рекс в прошлом году… Никитична сказала, еще раз ковер загадим — убьет! Так что я к тебе… переночую тут на диване, а прилетит этому, как его…

Свекр впадает в задумчивость.

— Рексу, — подсказываю я.

Борис Васильевич с трудом фокусирует на мне взгляд.

— О… дети. Какие вы дети. Ма-а-аленькие еще. Глу-у-упые.

— Мне вообще тридцать шесть.

А мне весной двадцать шесть, но я молчу. Есть шанс, что свекр меня не узнал и наутро не вспомнит. И этому человеку я доверила жизнь Володи! Вот как можно рассчитывать на его защиту, если он боится собственную экономку, которая за ковер может на тот свет отправить?

— Как это… ик… не маленькие… да вы на себя посмотрите! Один разрисованный… вторая разноцветная. Ой, дети-дети…

И с протяжным тоскливым «эх-х-х» Борис Васильевич падает на диван.

— Все, — Никольский с полминуты мрачно взирает на отца, а затем поворачивается ко мне, — можешь собираться домой. У меня больше не стоит.

— Какой ты чувствительный мальчик, — фыркаю я. — Чувствительный и разрисованный… Думаешь, снова Марьиванна отшила?

— Я бы на ее месте уже ему дал, — бурчит Вова.

Отношения его отца с учительницей младшего сына Данила — анекдот семьи Никольских. Оставшись без жены, Никольский-старший несколько лет горевал, а потом вдруг влюбился. Даня был хулиган — оторви и выбрось, с самого детства давал прикурить и нянькам и учителям. Обычно все вопросы его поведения решались через текущую няню, но вот в школу пришла работать молоденькая, только что из педа, учительница с классическим именем Мария Ивановна. Получила свой пятый класс в руководство и впечатлилась талантами Данила Никольского. Ошарашенная девушка добилась аудиенции самого Бориса Васильевича. Разъяренный такой наглостью обслуживающего персонала Никольский-старший явился в школу и…



Влюбился по самые помидоры. Бедная Марьиванна не знала, куда деваться от поклонника, который в буквальном смысле не давал ей прохода. Все отказывала и отказывала, а Никольский, как благородный рыцарь, все подкатывал и подкатывал, разве что периодически меняя коней.

Данька уж давно закончил школу, Марьиванна перестала быть зеленой училкой с глазами испуганной лани, а Борис Васильевич все надеялся и верил. И не забывал раз-два в месяц заезжать к возлюбленной в надежде на снисхождение. По-моему, у них даже пару раз что-то получилось, во всяком случае, на свидание они сходили.

Но воз и ныне там: Никольский-старший нет-нет да заедет к Марьиванне, та его пошлет — и он запивает горе коньяком. Вот только на диване у сына ночует впервые… А так вообще он не пьет. И по бабам не бегает. Ну золото, а не мужик, и чего этой Марьиванне не хватает? Надо взять у нее мастер-класс.

Мы возвращаемся в спальню под богатырский храп свекра. Ни о какой бурной ночи речь уже не идет, и я даже не знаю, ощущаю разочарование или облегчение. Пожалуй, разум однозначно выдыхает, а вот тело… тело ломит, как при гриппе. Мне не нравится это чувство, оно порождает ощущение несправедливости, а еще толкает на глупости.

Например на безрассудный вопрос:

— Володь, можно я кое-что спрошу? У тебя… у тебя с Дарьей Иванченко что-то было?

Он замирает в дверном проеме, прожигает меня взглядом. Или мне кажется, или в последнее время в нем куда меньше ненависти, чем раньше. А может, Володя устал. Невозможно так долго и всей душой кого-то ненавидеть, это чувство отнимает все силы. Уж я-то знаю, я пытаюсь заставить себя его почувствовать каждый день.

— С чего ты вдруг о ней вспомнила?

— Так, нашла кое-что в бумагах отца.

— Что?

— Сначала ответь на вопрос.

— Я не хочу об этом разговаривать.

— Считаешь, я не заслужила правду?

— Прости? Правду? Какую, мать твою, правду ты сейчас от меня требуешь?

— У вас был роман!

— Ну, был. И что с того?

Не знаю, почему произнесенная вслух фраза оказывает эффект сродни удару по голове. Я ведь поняла это, едва услышала о том, кто скрывается за именем Азалии. Поняла, что муж изменял мне с девушкой, которая снилась в кошмарах, которая превратила в ад мою учебу.

Я так и не узнала, за что Иванченко меня ненавидела, но запомнила каждую ее издевку, некоторые из которых выходили далеко за пределы веселых розыгрышей. Никак не получается представить ее рядом с Никольским.

— Что с ней случилось?

— Какая разница? У нас был роман до свадьбы.

— До? И… почему он закончился?

— Я сделал ей предложение. Она отказалась. Все очень просто, прошла любовь — завяли помидоры.

— И ты женился на мне.

— Да. Я женился на тебе. Что, как видишь, стало ошибкой.

— Не говори так. Маша — не ошибка. Наверное, ты был бы счастливее, родись она у Даши, но…

Я отскакиваю от бывшего мужа, когда тот практически рычит:

— Не смей о ней говорить!

— Что… прости? Не сметь говорить о твоей бывшей или о моей дочери?! Володя, очнись! Забудь на минуточку о том, как я тебя раздражаю, неужели я не заслужила хотя бы знать, за что моя чертова жизнь рухнула!

— Нет!

Одним движением в порыве ярости Никольский сносит с ближайшей полки какие-то книги и статуэтку. С грохотом она раскалывается на кучу обломков, и они поблескивают в слабом свете люстры.

— Нет, мать твою, ты нихрена не заслужила, слышишь?! Вон! Пошла вон из моего дома, я не хочу тебя больше видеть!

— Не кричи, ты разбудишь Машу! Эта дрянь не стоит ни единой слезы твоего ребенка, ясно?!

На миг мне кажется, что Володя сейчас меня ударит. В его глазах пылает пламя, оно разгорелось за считанные секунды и сейчас грозится уничтожить все на своем пути. Бывший подскакивает ко мне, сжимает мои плечи руками и несколько раз встряхивает.

— Не смей говорить о ней! Твой папаша ее убил! И ему повезло, слышишь, повезло, что он сдох раньше, чем я нашел доказательства этого!

Комната качается, перед глазами плывут темные круги — и я оседаю на пол. Эти слова теперь клеймо, я запомню их на всю жизнь, я никогда еще не слышала ничего, страшнее, разве что ледяное, полное ненависти, обещание навсегда разлучить меня с Машей.

— Я ведь не знала… Вов, я не знала.

— Да плевать.