Эгоист - Жасмин Майер

Ну, здравствуй, блядский мир. Я все-таки вернулся! Даже сохранил при себе все самое важное. По крайней мере, член работал как часы.

Не зря надел бронежилет в самый последний момент.

Сны мои были яркими и безумными из-за действия морфина. В них желтые буквы устремлялись в звездное небо, а над головой постоянно парили раскрашенные узорами низкие потолки. А еще мне снилась только одна-единственная женщина, и, наверное, уже понятно, как я понял, что член все-таки остался при мне.

Во снах я был неутомим. Но стоило открыть глаза, как реальность обрушивалась сверху, неподъемной бетонной плитой приковывая меня к кровати.

Допросы в таком состоянии были бесполезными, но тунисская полиция очень старалась. Люди в палате сменяли друг друга и говорили вроде бы на английском, но шум в голове мешал сосредоточиться. Арабский я никогда не знал, а французский и в нормальном состоянии понимал через слово.

Им важно было, как можно раньше добиться от меня ответов, особенно до того, как в палате появлялись мой адвокат и представитель британской короны. Ведь стоило появиться моей свите, как допросы тут же сворачивались или переносились.

Игра в кошки-мышки могла быть даже забавной, если бы я продолжал сидеть на морфине. Но врачи с каждым днем постепенно уменьшали дозу, и однажды я безоговорочно пришел в себя. Каждая кость в моем теле горела от боли. В таком состоянии даже утренний стояк уже не радовал.

Однако чем яснее становилось мое сознание, тем реже вдруг стали проходить мои допросы. Наоборот, они все чаще отменялись в самый последний момент, поскольку тунисские следователи перестали появляться в назначенное время. Или же, игнорируя отсутствие моего адвоката и не пытаясь согласовать с ним время, они самостоятельно начинали допрос, притом, что я по-прежнему не понимал ни слова, а переводчика они вызывали через раз.

Их тактика была сшита белыми нитками, в конце-то концов, мы ведь все еще были в Тунисе, где деньги и связи диктовали законы. Они надеялись, что я допущу ошибку: соглашусь с тем, с чем нельзя соглашаться. Подпишу то, что нельзя подписывать. Поверю или пойму их слова совсем иначе, чем они имели в виду.

Но все их попытки были обречены на провал. Поэтому, через три недели, когда я более-менее пришел в себя и даже стал передвигаться по палате, насколько позволяли наручники, тунисские власти решили, что им слишком дорого обходится мое пребывание в больнице.

В цивилизованном мире из больницы меня перевели бы в какой-нибудь изолятор временного содержания, но в Тунисе их не было. А было всего две тюрьмы «Мессадин-1» и «Мессадин-2».

И обе — общего режима.

Вовремя появившийся адвокат сообщил только одно:

— Я сделаю все, чтобы добиться вашего перевода в первую камеру! Это все, что я могу для вас сделать, — пообещал адвокат и с тех пор я больше его не видел.

Мне от него большего и не требовалось. Первая часть моего сумасшедшего плана была с горем пополам реализована.

Пора было переходить ко второй.

Еще до того, как я привел свой план в исполнение, я рассчитывал на то, что рано или поздно, все-таки окажусь в «Мессадин-2». Именно там уже семь лет сидел некогда самый влиятельный человек Туниса.

В «Мессадин-1» сажали по большей части тунисцев с побережья и севера. А вот в «Мессадин-2» после ремонта стали свозить иностранцев и людей более обеспеченных.

Цели шейха или тех людей, что были завязаны вместе с ним в убийствах ливийский сирот, особенно после того, как я добился пристального внимания к делам аэродрома, просчитать было несложно — для них я должен был замолчать раньше, чем смогу дать нормальные показания. Меня не могли убить в больнице, поскольку даже у тунисского правосудия это вызвало бы слишком много вопросов. А вот провернуть это в камере было проще простого.

В государственной тюрьме «Мессадин-2» действительно не было изоляторов для тех, кто только находился под следствием, поэтому в одной камере со мной могли оказаться и опасные убийцы с пожизненными сроками и те, кто отсиживал неделю-другую за незначительные проступки: мелкое воровство или курение гашиша. А так как гашишем в Тунисе, несмотря на запреты, увлекались многие, то тюрьмы и были всегда переполнены.

Так что исполнителей там было хоть отбавляй. От дорогих ассасинов-ваххабитов из Сирии до уличной шпаны, готовой убивать за косяк.

По случайному, разумеется, стечению обстоятельств в тюрьме ко мне сразу же перестали наведываться следователи. Я догадывался, что все удерживающие их снаружи тюрьмы преграды рассосутся сами собой, как только расследовать будет уже нечего.

По прибытию в «Мессадин-2» у меня отобрали все личные вещи, которые были с собой, и обыскали. Я остался в тех же вещах, что был — в обычной футболке и свободных шортах до колен. Тюремные робы здесь не носили.

После меня, даже без наручников, вывели в коридор, где мозаика на стенах перемежалась рисованными картинами о сборе апельсинов и фиников в полях Туниса, совсем как в каком-то детском саду.