Эгоист - Жасмин Майер

Я услышал, как звякнул ржавый засов, обернулся.

Проклятье.

Это не могло быть правдой.

Я видел Элен перед собой, в этом чертовом карцере. И ее кожа искрила, словно обсыпанная золотой крошкой.

От шока и неожиданности моя нога подвернулась, стрельнув в колене, и я рухнул на пол. Сел, распрямив дрожащие в коленях ноги. Вытер испарину со лба и вдруг, как наяву, ощутил кожей ее прикосновения.

Я понял, что она ругнулась по-русски. Выплюнула сквозь стиснутые зубы злое короткое blyad. И я почувствовал, что улыбаюсь треснувшими пересохшими губами.

Она провела рукой по моему лицу, моргнула и выдохнула уже на английском, взяв себя в руки:

— Господи, Джек… На тебе живого места не осталось. И ты весь горишь.

Я должен сказать.

Должен сказать, как сильно она важна для меня. Я не успел сделать этого в ту самую ночь, да и было слишком рано, но теперь?

Почему «слишком рано» так быстро превратилось в «слишком поздно»?

Сухие губы не слушались, язык опух во рту. От золотого блеска ее кожи слезились глаза. Дыхание клокотало в горле. Яркий желтый свет затопил меня с головой, и Элен, к которой я тянулся, вдруг растаяла в этой яркости, хотя я и ловил ее руки.

Она опять ускользнула, а я, окончательно ослабев, рухнул на пол. Больно приложился виском о твердый земляной пол, но тут же ощутил блаженную прохладу от соприкосновения горящей щеки с прохладной сырой землей.

Глаза закрывались сами собой. Было сложно держать веки открытыми.

Теперь я видел перед собой только чьи-то ботинки, но они меня уже мало интересовало. Сколько я ни пытался, все-таки не мог держать глаза открытыми.

В тот же миг меня подняли с пола, придерживая за руки по обе стороны, и я задохнулся от боли.

А еще впервые в жизни услышал, как изворотливо и от всей души матерился мой собственный дядя. Сэр Филипп Честертон, которого наградила рыцарским титулом сама королева, теперь матерился, как последний сапожник в порту Ливерпуля.

Этого просто не может быть.

Наверное, он тоже — всего лишь очередная галлюцинация.

Мир сузился до тонкой черной полосы, а потом померк полностью.

* * *

Доктор Хуссейни сказал, что всему виной вирусы и нервы.

Ну, а что еще мог сказать тюремный доктор, верно? Не сдавать же собственных сослуживцев, которые добавили мне травм перед тем, как закрыть в карцере. А побои, которые он снял с меня, все равно приписали многочисленным случившимся во внутреннем дворе дракам.

Тому пацану с заточкой, который польстился легкими деньгами, все равно пришлось куда хуже, чем мне. Его тоже отправили в карцер, где он провел куда больше дней, чем я. Это не ради него подняли на уши всю британскую дипломатическую миссию в Северной Африке.

По крайней мере, дядя мне не привиделся. А вот появление Элен могло быть всего лишь игрой моего воображения. Подумать только, женщина и в арабской тюрьме? Не могла ведь она и ее организация стать настолько значимой для Туниса, что ей позволили даже это?

Или могла?…

После чудесного освобождения из карцера, я довольно долго провалялся в лихорадке и беспамятстве прямо в медблоке под постоянным наблюдением Хуссейни. Когда температура пошла на убыль, док дал добро на то, чтобы я вернулся обратно в камеру.

Сегодня этот день настал.

— Помочь встать?

Поначалу я от помощи отказался, но когда даже сесть не получилось с первого раза, все-таки схватился за крепкую руку доктора и сел. Дышал я часто и неглубоко. Ребра были обмотаны тугим бандажом.

К этому дню заплывший глаз уже полностью открылся — отек спал за время лихорадки. Хотя синяки на лице, наверное, еще остались.

— Идти сможешь? — спросил Хуссейни.

Я поднялся на ноги и на миг ослеп от боли. Сделал шаг по медблоку, прихрамывая на правую ногу. Чудовищные ощущения. Ладно, никто не просит сегодня бежать марафон. Всего-то и надо, что доковылять до камеры и можно будет не шевелиться до завтра.

— Слушай, ты прям как верблюд в пустыне. Молодец, — сказал Хуссейни и крикнул надзирателю.

— Почему «верблюд»? — спросил я, едва дыша.

— А те тоже едва живыми иногда доходят до оазисов. Вот и ты также прешь к своей цели, невзирая ни на что.

— Спасибо… Наверное.

Когда явился надзиратель, я попрощался с доктором, но он отмахнулся, сказав, что он еще сам зайдет ко мне в камеру.

Что-то новенькое.

Коридор с рисованными сборщиками апельсинов тянулся бесконечно. Я прошел мимо решетчатой двери пятой камеры, потом четвертой.

Возле решетки второй камеры я привычно остановился. Но надзиратель качнул головой и показал взглядом идти дальше.

Не знаю, кто первым крикнул: «Давай, Бекхэм!» — но этот крик захватил остальные камеры также быстро, как пожар сухую траву. Разумеется, все знали о моих стремлениях попасть в первую камеру. Как и о том, что это не должно было никогда произойти.

Так, под свист и аплодисменты, я и ввалился в первую камеру.

И лишь преодолев порог, моментально рухнул на первый ярус ближайшей ко входу кровати. Пот катился градом, по ощущениям ребра не только впились, но уже и проткнули насквозь легкие. Хотелось вздохнуть полной грудью, но боль и бандаж на ребрах не давали этого сделать.

Задним умом я понимал, что эта кровать была явно чья-то, но я просто больше не мог шевелиться. Путь до камеры выпил из меня все силы. Я скорее убью кого-то чем, встану. Вот так лежа и убью.

— А ты живучий, англичанин.

Я медленно повернул голову на звук — тошнота накатывала прибоем.

Возле кровати стоял сам Джаммаль Фарадж. Рядом суетился хозяин койки, он спешно забирал свои вещи и перебирался куда-то вглубь.

Что, даже бить никого не придется?

Фараджу пододвинули пластиковый стул, и он опустился, не глядя, как король на трон. Вытянул и скрестил перед собой длинные ноги. Ему, черт возьми, только трубки и коньяка не хватало. Этот мужчина провел за решеткой целых семь лет, но, кажется, ни на одну минуту за все это время не изменил своим властным привычкам.

Фарадж молчал, и тишина непривычно давила на уши. Может быть, я все-таки оглох, как и грозился Хуссейни? Но ведь только что слух был.

Ах, нет. Я же в первой камере, вот откуда тишина. Это во второй никогда не бывало тихо. А как иначе? Если запереть пятьдесят мужчин в одном помещении, тихо не будет.

В первой же сидели только двадцать заключенных, почти ничего, если сравнивать с остальными. И все они беспрекословно подчинялись Фараджу. Так что ничего удивительного в том, что они сидели как мыши.