Улей - Елена Тодорова

Ступая по горячему песку босыми ногами, попутно пробегает взглядом по знакомой округе. Набегающие на берег кружевные волны. Выброшенные ими морские водоросли и прозрачные медузы. Покрытые влажным налетом каменные валуны. Рыжие пятна усыхающей растительности.

Адам глубоко вдыхает и тяжело выдыхает, когда замечает шагающего рядом отца.

— Пап… — его голос срывается.

— Привет, сынок.

И присутствие отца наполняет его таким теплом, которое не способно дать палящее над головой солнце.

— Папа, где ты был?

— Дома. Я всегда жду тебя дома.

Адам хмурится.

— Тогда почему в этот раз я не могу найти туда дорогу?

— Потому что гнев слепит твои глаза.

Парень сокрушенно ныряет лицом в ладони. Прочесывает пальцами волосы и морщится.

— Как мне от него избавиться?

— Научись видеть не только минусы, но и плюсы. Ни один человеческий поступок не может быть исключительно отрицательным, как и ни один не может быть исключительно положительным. Любому деянию присущи два полюса мотивов. Какой-то из них должен быть весомее, ведь именно благодаря этому вырабатывается энергия. От большего к меньшему, и наоборот. Важно видеть и то, и другое.

Адам сжимает губы и качает головой.

— Это сложно.

Терентий Дмитриевич улыбается.

— Не спорю. Но ты способен это увидеть и понять.

Их разговор прерывает стонущий женский вскрик. Адам оглядывается назад и всматривается в колышущуюся морскую гладь. Только не видит нигде ни души.

Снова смотрит перед собой, но отца уже не находит.

Сказочную тишину раскраивает повторяющийся крик. В этот раз более сильный, звенящий, отчаянный и… знакомый.

Красочная картинка рассыпается на мелкие песчинки и постепенно исчезает. Титов просыпается, первым делом, чувствуя боль в затекших мышцах. А вторым ощущением выступает липкая испарина по телу.

И пронзительный звон в ушах.

Исаева лихорадочно вертится, вцепляясь в его футболку. Сонно бормочет какую-то бессвязную ересь, испуганно взвизгивает и периодически громко кричит.

— Нет… Только не это… Пожалуйста…

Адам слегка встряхивает ее, но это никак не срабатывает.

— Проснись.

Тщетно.

— Пожалуйста… Я же тебя умоляю…

— Ева, — делает Адам еще одну попытку, касаясь рукой ее взмокшего лба и влажных волос. — Черт возьми… Ева???

— Пожалуйста… Я больше не буду плакать… Я обещаю… Обещаю… Об…

— Исаева? Просыпайся, черт возьми.

Он аккуратно обхватывает ее затылок и приподнимает голову вверх. Она же пытается вырваться.

— Я не буду плакать… Выпусти меня отсюда, пожалуйста… Пожалуйста, папа…

— Черт… Эва…

Ее ресницы вздрагивают, но глаза так и остаются сомкнутыми.

— Эва, — повторяет Титов и наблюдает ту же реакцию с ее стороны.

— Эва, — как заклинание. — Эва. Эва. Эва.

И это срабатывает. Исаева резко распахивает глаза.

Уставившись на него ошалевшим взглядом, очень медленно возвращается в реальность.

Судорожно соскальзывая с его колен, она отползает в другой угол тюремной клетки и, поджимая ноги к груди, запахивает поверх них пальто.

— Что с тобой, черт возьми, происходит, Исаева?

— Плохой сон, — глухо выдыхает она.

— Я осведомлен, что у тебя проблемы со сном. Но что именно тебя тревожит?

Ева зло щурится.

— Ты предпоследний человек, которому я об этом расскажу.

— А кто последний?

— Мой отец.

Титов тяжело вздыхает.

— Значит, это связанно с ним? — спрашивает, хотя тут не может быть никаких уточнений. — Он избивает тебя? Тот синяк в Хэллоуин, его рук дело?

Ева смеется, натягивая свой лучший защитный костюм. Прячется в нем полностью, только глаза все еще сверкают болью.

— Тебе-то какая разница, Адам? Перестань изображать беспокойство. Перестань лезть ко мне в душу. Перестань строить из себя главного героя моей гребаной сказки. Я ненавижу это! К тому же, меня не нужно спасать из башни дракона, как ты накануне выразился. Я не принцесса. Я и есть дракон. Сама себя загнала в психологическую ловушку, а выбраться теперь не могу. И тебе меня не выманить, — убежденно выпаливает она. — Тебе меня не выманить!

Как бы то ни было, ее слова шокируют. Проходятся по теплой коже лихорадочным ознобом.

— Но при этом ты собираешься замуж, Исаева? Как же ты планируешь спускаться из своей башни?

Девушка глубоко вздыхает и спокойно заявляет:

— Прыгать, Титов. Только прыгать. И только насмерть.

Адам молчит, вглядываясь в ее темные затягивающие глаза. Он решает, насколько серьезно воспринимать ее слова, но так и не находит подходящего для себя формата. Поэтому снова уточняет.

— Ты же несерьезно сейчас?

— Конечно, нет, — едко выплевывает Ева. — Я надену пышное белое платье, слету забуду обо всех тараканах и счастливо сбегу по пожарной лестнице прямо в объятия своего прекрасного принца. А потом я, мать вашу, пятьдесят лет буду играть одну-единственную роль! Да так усердно, что этот сукин сын сам поверит, словно я его люблю. Так тебе больше нравится, Адам?

Титов медленно выдыхает. Ощущает, как в груди что-то заклинивает и сжимается до микроскопических размеров.

Его руки непроизвольно сжимаются в кулаки, до боли натягивая поврежденную кожу.

— Мне-то какая разница? — грубо повторяет он ее слова. — Делай, как хочешь.

— Тогда я лучше выберу первый вариант. При втором мне придется рожать от Круглова детей и учиться не ненавидеть их за кровное родство с ним.

Титов закусывает изнутри щеку.

— Ты хорошо притворяешься, — и это самый тупой ответ, который он может придумать.

— Так и есть. Но притворяться и лицемерить перед собственными детьми — вершина зла. Я не хочу этого делать.

Больше они не разговаривают. И не спят. Отрешенно наблюдают за тем, как видимый кусок неба за окном сначала сереет, потом белеет и, в конце концов, становится совсем прозрачным и пустым.

Измученные обществом друг друга, подскакивают, едва у двери камеры появляется Погодин. И, хвала Богу, он начинает говорить до того, как сердце Евы перестает биться.

— Жива ваша Захарченко. Ночью пришла в себя и только что дала показания, что сама с балкона сиганула. А это уже не наша епархия. Теперь психологи с ней работают.

— Что, простите? — шелестит Ева.