Его любимая девочка - Татьяна Михаль

Даже наоборот, он получит удовольствие от того, если я буду скулить у его ног, и буду вымаливать прощение.

Артур, злобно и предвкушающе улыбаясь, застегнул на моих руках наручники. От них тянулась длинная цепочка.

Я дёргалась и вырывалась, за что получила новый удар по лицу, который был сильнее и больнее предыдущего.

Потом поднял меня, обнимая за талию одной рукой, а другой, поддерживая за ягодицы, подвесил на крюк, дёрнув за цепочку.

Я стояла на носочках лицом к колонне и тяжело дышала.

— Ты оскорбила меня, грёбанная сучка, — процедил Артур. — С Хозяином так нельзя говорить, Лена. Хозяина почитают и уважают. Понимаешь меня?

— Понимаю одно — такие как ты не должны рождаться, — произнесла тихо, морщась от саднящей боли в разбитой скуле.

Он рассмеялся и зловещим голосом произнёс:

— Думаешь, ты смелая, Лена? Как бы ни так.

Он подошёл к шкафу, что стоял недалеко от колонны и что-то вытащил оттуда.

Это была плеть с металлическим наконечником.

Мне стало страшно.

— Своими стенаниями и слезами тебе не удастся разжалобить меня. Ты будешь кричать, и молить меня о пощаде, сучка, но я не остановлюсь, пока не сдеру с тебя кожу. А потом оттрахаю тебя так, что ты даже ноги свести вместе не сможешь. Ты будешь лежать в луже собственной крови, и молить меня о прощении.

Кажется, я умру только от одних его обещаний. Моё тело сильно дрожало, и мне уже было больно, когда он подходил очень близко, и его дыхание касалось моей кожи.

— Но знаешь что, глупая девочка?

Я промолчала. Зажмурила глаза и прижалась щекой к холодной колонне.

— Лена, Лена… А я ведь очень долго отхожу от нанесённых мне обид и оскорблений. Это значит, что тебе будет очень плохо.

Я решила, что буду молчать и не издам ни единого звука, как бы больно мне ни было.

Первый удар пришёлся на спину и обжёг так, что мне показалось, будто Артур рассёк мне кожу до самой кости.

Я выгнулась и раскрыла рот в беззвучном крике. Дыхание перехватило от боли, которая пронзила всё моё тело, каждую мою клеточку, каждый мой нерв.

Хватило меня ненадолго.

После третьего удара, я закричала в голос, умоляя отпустить меня, пожалеть, остановиться…

Джанабаев был глух к моим мольбам.

Я пыталась увернуться от новых ударов плети, что обжигала меня, а острый наконечник натурально рвал мою кожу.

Я извивалась, подобно червяку, который насадили на крючок для ловли рыбы.

Мне было так больно, что на мгновение мне показалось, будто я потеряла разум, потеряла себя и как будто вылетела из тела, освободившись от боли…

Но это было всего лишь мгновение и, скорее всего, мозг попытался так защититься.

Не помогло.

А когда мой крик перешёл в рвущий глотку хрип, и я превратилась в один сплошной комок боли, Джанабаев прекратил истязание.

Он снял меня с крюка и бросил на пол.

Расстегнул наручники и отбросил их в сторону.

Пока я не понимала ничего и не осознала, что всё, бить меня больше не будут, Артур, не мешкая ни секунды, положил меня грудью на пуфик, а сам, раздвинул мои горящие от ударов ноги, пристроился сзади и резким движением проник в меня.

Я вскрикнула от новой не менее сильной боли, что пронзила меня подобно разряду тока.

— Ух! Какая же ты узкая! Твою дырку однозначно нужно сделать шире! — заметил он, не прекращая движений.

Его огромный член терзал меня. Он вколачивался в меня как одержимый, принося только боль, одну только боль.

Тот Артур, которого я знала, который оказался Талгатом, занимаясь со мной сексом, хоть и был груб, но всегда заботился о моём наслаждении. Всегда делал так, что я кричала, получая оргзам и пребывала после всего в эйфории.

Этот же был настоящим зверем, не в хорошем смысле слова.

Он трахал жёстко, больно, вколачивал в меня свой член, будто хотел пронзить насквозь и причинить ещё больше боли.

Яросто врезаясь в меня, он зарычал и схватил меня за горло, сжимая так, словно хотел меня задушить.

Обильно кончив, этот монстр с довольным рыком, отпустил горло и вытащил из меня свой член.

Потрепал меня по спутанным волосам, словно я была питомцем, а не человеком. Он вальяжно развалился в кресле. Сложил ноги на пуф, толкнув меня ногой в плечо, отчего я упала на пол и сказал:

— А теперь запоминай, сука. Ты — моя жена, о которой я никого не просил. Но раз уж так вышло, ну и х*й с тобой. Для меня, ты просто шлюха, которую трахал мой недоумок брат. Я не трахаю шлюх после кого-то, правда, находясь на цепи долгие два с половиной года, пришлось вставлять тем убожествам, что приводил ко мне Талгат.

Он открыл шкатулку, что стояла на столике рядом с ним, и достал из неё сигару.

Понюхал табак и продолжил:

— Кстати, хочу заметить, что дырочка у тебя знатная. Мне понравилось, что она такая тугая и узкая у тебя. Но ничего, я быстро её раздолбаю и расширю. Если будешь вести себя подобающе, то всё с тобой будет хорошо. Но если будешь проявлять характер, Лена…

Он склонился ко мне и схватив за волосы, оторвал мою голову от пола и процедил в лицо:

— Будешь проявлять характер, шлюшка, я тебя отдам в клуб своего друга, когда сам наиграюсь с тобой. Там тебя бросят в подвал, в комнаты, где держат шлюшек для общего пользования. Их имеют во все щели, кто хочет и когда хочет. Запомни это, поганая жёнушка. Запомни и не вы*бывайся. Зная своё место.

Он отпустил мои волосы и я, стиснув зубы, зажмурилась, дрожа всем телом. Слёзы жгли глаза. Мне было так больно, как никогда в жизни. Но больнее мне было ещё и не от физической боли.

Ненависть.

Она подобно кислоте разлилась по моим венам, сжигая мясо, кости и желая вырваться наружу.

Не знаю, откуда у меня взялись силы, ведь этот ублюдок едва не убил меня.

Но я увидела, как он поднёс к сигаре золотую зажигалку, и вспомнила свой сон.

Перевела взгляд на журнальный столик и увидела, как на нём в свете огня, что плясал в камине, блестит лезвие ножа.

Того самого ножа, которым он каждый раз резал и рвал одежду, что купил мне Арт… Талгат.

Я лежала на полу, выравнивая дыхание и отрекаясь от боли. Её заместила жажда. Жажда свободы, которую уже никто не смог бы утолить.

— Поднимайся и иди на диван. Хочу, чтобы ы выполнила мой первый приказ и поиграла с собой.

Его голос звучал хрипло и издевательски.

Этот садист упивался своей властью. Ему нравилось мучить и издеваться над человеком. Ему нравилось ломать и подчинять.