Невольница: его добыча - Лика Семенова

Гектор не пришел ночевать. Я всю ночь проворочалась на широкой кровати в полусонном бреду. Открывала глаза, прислушивалась, но слышала только тишину и мерзкую ночную возню вездесущих бабочек, бивших крыльями по грязному стеклу. Раньше я ее не замечала. Поднялась в норы, стараясь ступать по железной лестнице, как можно тише. Выгребла монеты из тайников и закатала в пояс. Этот день покажется вечностью.

Я пошла в столовую — Санилла уже наверняка на ногах. Из кухни привычно чадило.

— Чего тебе не спится в такую рань?

Я пододвинула стул, села у стойки раздачи:

— Не знаю. Гектора не видела?

Санилла обернулась:

— Так они все еще вчера в доки на разгрузку уехали. Бежали, как на пожар. И твой с ними. Отвыкла спать одна?

Стало немного спокойнее.

— А что там, в доках?

Санилла пожала округлыми плечами:

— А я откуда знаю? Это их, мужские дела. Мне вот, — она потрясла в воздухе сковородой, — вся забота.

Она бросила сковороду, повернулась. Изменилась в лице и подошла. Обхватила мои пальцы мягкими горячими ладонями:

— Да что ты, милая? Ну? Лица нет. Хорошо ведь все. Улетишь, как он и обещал. И забудешь обо всем.

Я кивнула.

— Радоваться надо. Слышишь? Радоваться. Теперь все по-другому будет.

Она поставила передо мной миску с маленькими сладкими пирожками:

— Поешь лучше. Кофе сама налей, — она выставила фаянсовую чашку с потемневшим сколом на ободке.

Я прошла к заварочной машине, долго наблюдала, как в белое глянцевое дно с тихим шипением бьет тонкая коричневая струя, образуя мелкие пузырьки. В воздухе поплыл знакомый запах. Я молча ела пирожки с красным сахаром, цедила кофе. Говорят, сладости улучшают настроение. Сахар хрустел на зубах, но лучше все равно не становилось.

Я допила кофе и отставила чашку:

— Санилла, не знаешь, вернутся когда?

— Кто их знает. Я же не лезу, не спрашиваю. Вернулись — хорошо. Не вернулись — готовить меньше.

— А вдруг что случилось?

Санилла обернулась, округлив черные глаза:

— Да с ума ты сошла что ли? Кто же в дорогу-то себе пророчит? Иди, поспи лучше. Кто знает, может, ночь спать не придется. В ночь, поди, и полетите.

Я вернулась в комнату и опустилась на кровать. Нет ничего хуже ожидания. Делать мне нечего, вещей нет. День тянулся, как нагретая солнцем резина. Я немного задремала,  но проснулась и почувствовала себя совершенно разбитой. Все время смотрела на часы, мерила ногами гнилой скрипучий паркет. Вышла на воздух и села на железные ступени лестницы, ведущей в норы, заглядывала в коридор, ежесекундно ожидая увидеть высокую фигуру Гектора.

Стемнело. Котлован накрыло седым маревом.  Я больше не ходила на кухню, не хотела слушать болтовню Саниллы. И без того места себе не находила. Вернулась  в комнату и села в кресло перед часами — скоро полночь.

Мартин показался в проеме. Прислонился плечом к дверному косяку, привычным жестом накручивая на палец косицу.

— Чего сидишь? Или тоже особое приглашение нужно?

Я подхватила накидку. Не поленился сам прийти — мог и Клопа прислать. Внутри скребло дурное предчувствие.

— Уже?

Он посмотрел на меня влажными глазами:

— Теперь не торопись. Дельце одно есть.

Я напряглась — не понравился ни его вид, ни слова:

— Какое дельце?

Доброволец вошел в комнату, и я увидела за его спиной Бальтазара. Мне уже не нужен был ответ — сама поняла. И Гектора нет.

Я инстинктивно пятилась, а Доброволец решительно надвигался. Вдруг остановился и потер подбородок:

— Нет времени играть, детка.

Он кивнул Бальтазару, и тот зашел мне за спину. Все во мне оборвалось: могла догадаться, что Мартин не из тех, кто просто так спустит обиду. И неизвестно, кому он сейчас больше мстит: мне или Гектору.

Я замотала головой:

— Прошу, не надо. Ты ведь хороший человек.

Он ухватил меня за талию и притянул к себе:

— Человек я, может, и хороший, только умников не люблю. Давно заметил, как ты на него смотришь. Высокородное к высокородному… Куда тебе — снизойти до других. Так мы сами снизойдем, не гордые.

Я пыталась скинуть его руку и неустанно бормотала:

— Прошу, не надо. Прошу. Прошу.

Заглядывала в лицо, пытаясь найти там хоть что-то человеческое, малейшие признаки сомнения, смятение в глазах. Не находила ничего.

— Много слов, детка. Не люблю болтливых баб.

Он вновь кивнул Бальтазару и я почувствовала на лице огромную лапищу, которая едва позволяла дышать. Пальцы омерзительно пахли дарной. Я вцепилась с ладонь, но полукровка завел мои руки за спину, зажал одной рукой, и другой вновь закрыл рот. Мартин потянул вверх подол, и я замычала, забилась, но это вызвало лишь улыбку:

— Надо было соглашаться, пока я предлагал по-хорошему, детка. А теперь — как заслужила.