Руны смерти, руны любви - Инге Кристенс

– Я не люблю, когда меня перебивают, – пояснил Хенрик, верно истолковав взгляд Рикке. – Ты же знаешь это. Если оставить твой рот свободным, ты непременно начнешь перебивать, а мне так хочется выговориться. Это такая же часть ритуала, как и татуировка.

«Что он несет?!» – удивилась Рикке, но удивление очень скоро сменилось ужасом, когда она увидела, как Хенрик садится за стол, на тот самый стул, на котором он сидел вчера и берет в руки нечто, весьма похожее на машинку для татуировки. Мозг, подстегнутый страхом, заработал быстро-быстро, складывая картину из разрозненных кусочков-пазлов.

Ужас прозрения нес в себе нотку разочарования в самой себе. «Как же я могла быть такой дурой?» – негодовала Рикке, одновременно пытаясь освободиться от своих оков. – «Спаситель! Мой мужчина! Воплощение датской добропорядочности!»

Замечать в прошлом было нечего, потому и упрекать себя было не в чем. А дергаться было незачем, ибо цепи, к которым были пристегнуты наручники, держались на совесть. Рикке дергалась, звенья туго натянутых оков позвякивали, дрова в камине потрескивали, а Хенрик что-то делал с машинкой и насвистывал себе под нос какой-то унылый мотивчик. Рикке в первый раз видела, то есть – слышала, чтобы Хенрик что-то насвистывал. Да и много чего еще она видела и слышала впервые. Со вчерашнего вечера в ее жизни началась эпоха великих открытий.^[148] Своя, личная эпоха.

– Я быстро привыкаю к вещам и людям, – заговорил Хенрик, досвистев мелодию до конца. – Старая машинка была такой удобной, сама в руку ложилась. Мы с ней пережили вместе столько приятных минут, что сроднились, насколько может сродниться человек и аппарат для тату. Но, к сожалению, машинкой пришлось пожертвовать ради того, чтобы подставить Нильса.

Рикке вспомнила разъяренную физиономию Нильса.

– Оцени, как я быстро соображаю, а то мне и похвастаться некому. Твой неожиданный звонок застал меня врасплох, но я сразу же понял, как смогу использовать эту ситуацию. В крайнем случае, пришлось бы пожертвовать не только машинкой, но и тобой, милая Рикке. Но поверь, мне бы не хотелось душить тебя на скорую руку. Я люблю делать все по правилам, по порядку. Но свободу я люблю больше. Говорят, что наши тюрьмы чуть ли не самые комфортабельные на свете, но мне в тюрьму не хочется. Я не смогу спокойно жить на иждивении добрых датчан, которые исправно платят такие высокие налоги. Лучше я сам о себе позабочусь…

Особо яростным рывком Рикке выразила свое несогласие с тем, что Хенрик должен оставаться на свободе.

– И о тебе я тоже позабочусь, милая, – тон у Хенрика был ровным и дружелюбным. – Я испытываю по отношению к тебе самые нежные чувства и поэтому отнесусь к тебе с нежностью. Ты будешь задушена подушкой…

Рикке дернулась еще сильнее, так что в конечностях запульсировала боль. Или руки-ноги болели уже давно, просто Рикке не обращала на боль внимания, а сейчас, вот, обратила.

– Смерть от подушки куда приятнее, чем от удавки, – как ни в чем не бывало, продолжал Нильс. – Тем более, что новой удавкой я обзавестись не успел. Ты знаешь, Рикке, я давно подумывал о том, что татуировать живых интереснее и приятнее, чем мертвых и вот сейчас самое время попробовать. Новая машинка ознаменует начало нового стиля. Живой материал лучше чувствуешь, а для художника очень важно чувствовать материал.