Грешница - Сьюзен Джонсон

— Ты все еще сердишься? — Она наблюдала за его приближением с некоторым опасением.

— За это?

Она кивнула и вся напряглась. Он покачал головой и улыбнулся:

— Твой нрав будет пару дней поводом для сплетен у прислуги. Как насчет того, чтобы заново отделать комнату?

— Что это с тобой?

Он пожал плечами. В голове у него творилась такая неразбериха, что он не нашел достойного ответа. Она стояла перед ним, таким высоким, подняв голову, и лицо ее казалось ему лишь большими влажными глазами. Интересно, будут ли у ребенка такие же необыкновенно глубокие глаза? Он вдруг впервые осознал, что она сейчас вынашивает новую жизнь.

— Как ты себя чувствуешь? — едва слышно спросил он.

— Устала, — слабо улыбнулась она, — как обычно. — И если бы он вдруг стал утверждать, что пришел к ней и без ее буйно-настойчивого приглашения, она бы не стала спорить. Она, действительно, устала; И не только физически, но и морально. Последние несколько недель напоминали настоящую войну. Сейчас же Синджин предлагал временное перемирие — о большем она и мечтать не могла.

— Я найду тебе ночлег получше, — сказал он, сначала прикоснувшись к ее плечу, чтобы не испугать, а затем, стараясь причинять как можно меньше беспокойства плечу, взял ее на руки.

— Хм, а ты не стала тяжелее.

— Немножко. Я, по-моему, только и делаю, что сплю. И прости меня за все это. — Она сделала неопределенный жест рукой, означавший, видимо, царивший в комнате беспорядок.

«Как его жена, пользуясь лишь его именем, она, наверное, могла бы получать кое-какие деньги, — подумал он, — хотя он ведь не подписывал брачного соглашения, так что на нее не записано ни имущества, ни денег». Возможно, она все еще была бедна.

— Не надо извинений. Я не должен был быть столь деспотичным. Тебе нужно что-нибудь?

— Моя расческа, — сказала она, и он поднес ее к бюро, на котором, кроме расчески и зеркала, ничего не осталось.

— Ты суеверна.

Она лишь печально улыбнулась.

И тут он заметил, что ни одно зеркало в комнате не было разбито. И когда он вновь посмотрел на нее, его глаза были такими же теплыми, как раньше.

— Завтра что-нибудь придумаем, — сказал он.

— Должно быть, лесные феи услышали меня. — Она опять улыбнулась. — А я чуть не сбежала.

Ему не хотелось портить ей настроение, к тому же он вспомнил, что она и так часто плакала в последнее время. И он добавил:

— Да, ты чуть не сбежала.

И пока он нес ее вниз в свою спальню, он поймал себя на мысли, что рад этому.

Еще не зная, что делать, Синджин прошел через комнату к небольшому дивану напротив камина. Его терзали противоречивые чувства.

— Я, наверное, тяжелая ноша для тебя, — тихо заметила Челси.

Он тоже так думал, глядя на доброе личико той, что разбила всю его жизнь.

— Не такая уж и тяжелая. Пока, — пошутил он.

В комнате вдруг воцарилось молчание. Еще несколько нерешенных проблем разделяло их.

Он чувствовал себя подлецом из-за своего желания, несмотря на то что было между ними раньше.

Она же чувствовала себя в полной безопасности, сидя у него на коленях.

Молчание затягивалось. Никто не хотел начинать разговор первым.

— Я устала.

— Ты устала? — сказали они одновременно и рассмеялись.

— Я еще и проголодалась, — добавила Челси, — если ты не возражаешь.

Синджин едва не сказал: «Из-за чего же». Он был слишком увлечен тем, что теплое, мягкое, нежное существо сидело у него на коленях. Он вовремя спохватился и вместо этого произнес:

— Конечно, я не возражаю. Сейчас позвоним повару.

Небольшой импровизированный пикник, устроенный им посередине его кровати, помог возобновить их дружбу. В этот вечер Челси наслаждалась вареными яйцами под соусом, холодным пудингом и разогретыми пшеничными лепешками с кишмишем, запивая душистым хаттонским медом. К тому же она съела еще порядочную порцию бифштекса.

К удивлению Синджина, она съела еще два апельсина.

— Ну, дорогая, если твой аппетит не ослабнет, ребенок будет весить килограммов десять, не меньше.

— Разве это плохо? — ответила она, польщенная его вниманием. — Я ничего не могу с собой поделать.

Я постоянно голодна. Но мужчине этого не понять.

— Почему же нет? — Голос у него понизился на пол-октавы.

— Ты больше не сердишься? Перестал меня ненавидеть? — И, еще не договорив, она поняла совершенную ошибку.

Мужчины, она осознала это очень рано, не любят, когда их спрашивают о чувствах.

— Могу я взять свои слова обратно? — поспешила спросить она, пытаясь, улыбнуться.

— Будь так любезна.

Она оказалась права. У него не было ни малейшего желания отвечать. Он вздохнул, откинулся на спинку кровати, провел рукой по своему подбородку и произнес:

— Я не знаю, что чувствую, но мне приятно, что ты больше не плачешь и что ты сейчас со мною.

— А мне приятно, что твоя рука выздоравливает. А сейчас, когда мы обменялись любезностями, позволь мне вытереть у тебя со щеки кровь, она опять пошла.

— Ты мне не надоедаешь.

— Тебе это кажется необычным?

— Очень.

— Тогда я не буду менять своих манер.

— А ты собиралась?

— Я хотела, но у меня ничего не получилось. Боюсь, что я слишком долго была сорвиголовой.

— Может, поэтому ты мне нравишься.

— Не знаю. А ты этого не узнаешь, пока я не осмелюсь быть откровенной; ведь раньше в женщинах тебе нравилось лишь одно.

Он подумал, что для своих неполных восемнадцати она была совсем неглупа.

— Моя семья, ваша светлость.., одни мужчины.

Любой научится…

— Пожалуйста, просто Синджин.

— Не знаю, осмелюсь ли я?

— Осмелишься.

Этого не стоило говорить молодой девушке, которая много лет была предоставлена самой себе. Хотя, учитывая его состояние, в этом был смысл.

Она выбрала самый взрывоопасный способ стереть кровь: медленно приблизилась к нему, уперлась руками в его плечи и, наклонившись, слизнула ее.

Вряд ли стоит говорить, что никто не выспался этой ночью и в пребывании в Хаттоне появилась своя прелесть.