Лимеренция - Х. К. Долорес

— А как же твои родители? — Выпаливаю я.

Он заметно напрягается.

— Мои родители хитрые люди. Как ты знаешь.

— Я имею в виду, если мы говорим о стыде…

— Я не стыжусь тебя, — говорит он, и в его тоне нет ни капли нерешительности. — Но встреча с моими родителями требует большой логистики.

Я хотела задать этот вопрос только для отвода глаз, но мне интересно узнать о семье Адриана — больше, чем, вероятно, следовало бы. В нынешнем виде я не уверена, к какой версии Мэри и Эдварда Эллис мне следует относиться с большей осторожностью: к глянцевой, неприкасаемой, украшающей обложки журналов, или к чудовищно оскорбительной, нарисованной в дневнике Адриана.

Боюсь, обе версии способны съесть меня живьем.

— Теперь, когда они не могут контролировать меня так, как раньше, — Выражение его лица становится жестче. — Мои родители хватаются за любую власть, которую они могут получить в моей жизни. Через десять лет у меня будет полный доступ к семейному фонду, и они перестанут быть полезными. В любом виде. И иметь кого-то, к кому я привязан… — Его хватка на моих бедрах усиливается. — Ты была бы для них залогом, который они могли бы использовать против меня. Они без колебаний использовали бы тебя, если бы это означало контролировать меня.

Я сглатываю. Я полагала, что «логистика» означает мелочи — какую вилку использовать за ужином и как скрестить ноги, как дочь генерального директора, а не официантка из Алабамы.

Я не понимала, что это означает опасность.

Но, конечно, это так. Адриан опасен.…почему бы остальным членам его семьи не быть такими?

— Тебе не о чем беспокоиться, милая. — Он проводит большим пальцем по моему нахмуренному лбу. — Я бы никогда не позволил своей семье прикоснуться к тебе. Есть только один Эллис, о котором тебе нужно беспокоиться. — Он подчеркивает это долгим, обжигающим поцелуем, от которого я оказываюсь на полпути к нему на колени, мои руки запутались в его волосах.

Хотя он нежнее, чем был в ночь танцев, поцелуй Адриана такой же всепоглощающий, каким я его помню. Вечно помешанный на контроле, он задает темп, и когда я ему надоедаю, он отстраняется, глаза полуприкрыты от желания, и у меня снова наступает один из тех моментов — тот, когда я на мгновение остолбеневаю от его красоты.

Пространство, говорю я себе. Пространство — это хорошо.

* * *

Я стою на посыпанной гравием подъездной дорожке к очень скромному жилищу Рика и мамы, к моей спине привязан прощальный подарок Адриана — новая кожаная сумка для книг.

В этом нет ничего особенного. "Тебе в любом случае нужен рюкзак", — сказал он, но подтекст был ясен: "Мне нужен был рюкзак, который не принадлежал Фрэдди".

Неоправданно собственнический жест, но с этим было трудно поспорить с изделием из телячьей кожи стоимостью в пять тысяч долларов.

Будем надеяться, что он выдержит влажность в Алабаме.

Мобиль — именно такой, каким я его помню: баптистская церковь со шпилем на каждом углу и достаточно пальм, чтобы напомнить вам, что это прибрежный город.

И теплый.

Сейчас ноябрь, и я бреду по подъездной дорожке в шортах и с половиной баллончика спрея от насекомых. Я сразу замечаю винтажный пикап Рика (его слово, не мое), припаркованный рядом с трейлером, но мамин «Saturn Ion» нигде не видно, так что она, должно быть, на работе.

Отлично. Как раз тот прием, который мне нужен: несколько часов непрерывного общения с Риком без мамы, которая хотя бы выступала в роли буфера.

На клумбах растут свежесаженные пионы, а к сетчатой двери прикреплен новый праздничный венок, но та же самая, к сожалению, посаженная пальма все еще висит над окном моей спальни. Всякий раз, когда начинается гроза, она стучит по алюминиевому сайдингу трейлера и не дает мне уснуть.

Я вижу, импровизированный гараж Рика чудесным образом пережил еще один сезон.

Ну, гараж — не совсем подходящее для этого слово. В сарае, небрежно сколоченном рядом с нашим передвижным домом, недостаточно места для размещения одной машины, не говоря уже о двух. Насколько я знаю, единственное, что защищает шаткую деревянную конструкцию от непогоды, — это горстка старых инструментов.

Вздохнув, я поднимаюсь по шатким ступенькам крыльца и стучу в дверь. С экрана телевизора просачивается болтовня о какой-то спортивной игре, которую смотрит Рик, и как раз в тот момент, когда я начинаю беспокоиться, что он мог не услышать меня из-за восторженных комментариев, он неторопливо появляется в поле зрения.

— У тебя получилось, — ворчит он, и ширма со скрипом открывается. — Твоя мама будет рада это услышать.

Как только я переступаю порог тесного помещения, меня окутывает запах табака.

— Мама сказала, что ты бросил курить.

Он уклончиво пожимает плечами и почесывает свою пятнистую щетину. Рик очень похож на Тони Сопрано — более неряшливый, тяжелый и безработный Тони Сопрано.

— Она купила мне несколько никотиновых пластырей, но они ни хрена не помогают.

Я киваю.

— Что ж, цветочные клумбы выглядят неплохо.

Рик издает еще одно ворчание, прежде чем ретироваться в гостиную, очевидно, исчерпав запас своей социальной энергии, а я направляюсь в свою комнату.

Хотя в трейлере технически есть две спальни, вторая, вероятно, могла бы поместиться в коробку из-под обуви, но я сделала с пространством, что мог. Стены увешаны старыми эскизами и фотографиями меня и мамы. Я даже накрыла свой матрас двойного размера цветастыми одеялами с рисунком, чтобы отвлечься от того факта, что он начинает прогибаться от старости.

Я кладу свою сумку и чемоданы на отремонтированный письменный стол, который мне удалось втиснуть в угол, и рушусь на кровать, пружины которой скрипят под моим весом.

Три недели.

Возвращение домой — это всегда смешанный процесс, все равно что пытаться влезть в пальто на два размера меньше. Раньше я думала, что, как только я доберусь до Лайонсвуда и заведу друзей, я смогу обрезать свои алабамские корни и отрастить новые.

Но теперь у меня есть только два места, в которые я не совсем вписываюсь.

— Поппи! — Раздается голос Рика. — Принеси мне пива, ладно?

Я ни словом не обмолвилась о том, что Рик пьет днем, и достала из холодильника один из его "Буш лайтов".

— Держи. — Он садится на уродливый желто-коричневый диван, который мама купила на блошином рынке пару лет назад, но желтый оттенок — это новое дополнение — побочный эффект пристрастия Рика к сигаретам, из-за которого даже белоснежные стены приобрели оттенок яичной скорлупы.

— Спасибо, — бормочет Рик, не отрывая глаз от бейсбольного матча на крошечном плоском