Некровные узы - Алайна Салах

— Что будешь делать? — слышится за спиной голос Зеда.

Я не поворачиваюсь и не отвечаю. Мне требуется время, чтобы задушить немую ярость, превращающую рассудок и здравый смысл в пепел. Ублюдки посмели подобраться к моей семье. Стреляли по машине, в которой сидела моя жена. Беременная моим ребёнком. Напугали её до слёз.

Мне необходимо успокоиться, потому что гнев и эмоции — плохие советчики, но пока не выходит. Закрываю глаза и делаю несколько глубоких вдохов. Представляю, как прижимаю пистолет ко лбу ублюдка и вышибаю ему мозги. Я так сильно хочу, чтобы фантазия была реальной, что почти чувствую сладковатый удушливый запах смерти и брызги мозгов на собственном лице. Ярость немного отступает, но разум всё ещё напряжён. Тогда я представляю ещё одного беспредельщика, привязанным к металлическому стулу. В последний раз смотрю в перекошенное лицо, перед тем как вогнать лезвие в глазницы, упиваясь тем, как жизнь вытекает из его тела вместе со зрачками. Да, именно так всё и будет. Гнев постепенно отпускает тело, и мозг начинает работать в привычном режиме холодного расчёта.

— Лечу в Дамаск, — поворачиваюсь лицом к Зеду, с удовлетворением отмечая, что голос звучит спокойно.

Зед понимающе кивает и берётся за ручку двери.

— Соберу чемодан.

— Я лечу один.

— Алекс…

— Не надо.

Зед слишком хорошо меня знает, чтобы спорить или пытаться переубедить. Он прекрасно понимает, для чего эта поездка. И знает, что, возможно, мы видимся в последний раз.

— С этой минуты Тина твой приоритет. Не спускай с неё глаз ни на секунду. С ней и с моим ребёнком ничего не должно случиться.

Мне не нужно повторять дважды или заглядывать ему в глаза, чтобы убедиться в том, что всё будет выполнено, как я сказал. Моей семье ничего не грозит в моё отсутствие.

— Я не хочу, чтобы ты уезжал, — губы Тины дрожат, когда она цепляется за мой пиджак, словно потерпевший кораблекрушение за останки тонущего судна. — Пожалуйста, останься.

Я не могу остаться, даже если бы захотел. Встреча с дьяволом должна состояться в самое ближайшее время, и только от меня зависит, смогу ли я обвести его вокруг пальца и выкроить ещё немного времени для себя. Потому что я хочу. Коварный урод идеально подгадал время взыскания долгов, когда желание жить особенно сильно и когда есть, что терять.

Впитываю родные очертания, чтобы дать себе стимул грызть в три раза сильнее. Я должен к ней вернуться. Должен увидеть своего ребёнка. И пусть шансы невелики, но, чёрта с два, моя семья будет жить в страхе. Я ответственен за них, и собираюсь сделать так, чтобы им никогда ничего не угрожало. Даже ценой собственной жизни, если понадобится. Мой ребёнок ничего не будет бояться.

Тина отступает назад и отворачивается. Злится. Это нормально. Все лучше, чем её слёзы. Собираюсь уйти, чтобы не затягивать момент расставания, но простреливающая боль в левой половине груди пригвождает меня к месту. Может быть, я вижу её в последний раз.

Она любит меня. И это ещё одна из причин, по которой я хочу вернуться. Не хочу, чтобы она плакала. Хочу, чтобы моя женщина была счастлива тем безоблачным счастьем, которое представляла себе в детстве.

Рука сама ложится на её плечо, и на мгновение я позволяю себе не думать. Отпустить поводья и просто чувствовать. Поэтому обнимаю её и глубоко вдыхаю нежный запах, хороня воспоминание о нём глубоко под кожей. Если мне и суждено в скором будущем встретить смерть, аромат розовых лепестков станет моим наркозом.

*****

— Как она? — спрашиваю трубку, опускаясь на скрипучую кровать в воняющем сыростью бараке. Я торчу в грязных подворотнях Дамаска уже четыре месяца. Зачищаю хвосты. Уничтожаю последние следы присутствия тех, кто покушался на то, что мне дорого.

— Плохо, — коротко отвечает Зед.

Ему больше не нужно ничего говорить. Зед знает цену словам.

Иногда меня посещает болезненная мысль набрать номер Тины и сказать, что со мной всё в порядке. Объяснить ей, что я не мог по-другому и обязан сдержать слово, данное ей — обеспечить её безопасность. К счастью, у меня всегда хватало мозгов и выдержки себя остановить. Не для того я потратил несколько месяцев своей жизни вдали от семьи, чтобы засрать всё из-за эмоциональной прихоти. Так нужно и точка. Тина переживёт. Она много раз доказывала, что за её хрупким фасадом скрывается сильная личность, которую не под силу сломить разочарованию и предательству самых близких.

— Как мой ребёнок? Что говорят врачи?

— Недолго осталось. Максимум неделя.

Неделя. То есть Тина может родить со дня на день. Возможно, даже сегодня ночью. И она сейчас совсем одна.

— Я жду, — говорю перед тем, как отключиться.

Мне нужно вернуться в Нью-Йорк. Моя жена ни за что не останется в день родов наедине со своими страхами и болью.

Телефон дёргается в ладони от звука нового входящего сообщения, и при взгляде на экран в груди начинает привычно тянуть.

Раз в неделю Зед присылает мне фото Тины. На этот раз она кормит голубей в Центральном парке. Её живот совсем большой. И ещё она похудела. Бледная и невозможно печальная. Блядь. Просто немного потерпеть. Ещё совсем немного.

*****

— Вы куда? Туда нельзя! — кудахчет толстуха в зелёной форме.

— На хрен пошла с моей дороги, — цежу сквозь зубы, глядя поверх неё на закрытую белую дверь.

— Но…

Я еле сдерживаю себя от того, чтобы не отшвырнуть её к стене и ворваться в палату. Даже сквозь закрытую дверь слышны крики моей жены. Собственная беспомощность выворачивает нутро наизнанку. Я могу перебить здесь каждого, но это не поможет облегчить её страдания.

— Мэддокс тебе всё объяснит, — бросаю перед тем, как толкнуть дверь.

Тина. Моя жена, которую я не видел четыре месяца и шестнадцать дней стонет на кушетке, пока свора в зелёном уговаривает её дышать и тужиться.

Она выглядит измученной и прекрасной одновременно. Лицо покраснело от напряжения, щёки залиты слезами. Я хочу забрать её боль, но сейчас мне это не под силу.

Фраза «Я здесь, с тобой», моя секундная слабость, вязнет в уголках рта, и я запихиваю её в хранилище того, что скажу Тине в нашу следующую встречу. А скопилось там много.

Проталкиваюсь к кушетке и протягиваю ей руку. Хочу разделить с ней эту боль. Хочу разделить с этой женщиной каждый вдох. И я разделю. Просто ещё немного подождать.

Тина смотрит на меня, но не видит. Она в агонии. А я впервые за долгое время чувствую себя живым, когда её ногти впиваются мне в кожу, исполосовывая рытвинами. Я надеюсь, что они превратятся в шрамы, которые я буду носить на себе до конца жизни как напоминание об этом дне. О дне, когда снова увидел её. О дне, когда та, кто мне дороже собственной жизни, подарила мне ребёнка.