Вкус любви - Эмма Беккер

Полдень на улице Дам. Стоя перед маленькой лестницей, я смотрела на непрерывный поток серых прохожих. Дома казались головокружительно высокими, окна напоминали глаза мертвецов. Я неуверенно спустилась на одну ступеньку, и меня чудом не сшиб молодой парень, пробормотав «Пардон!» тоном, в котором было все, кроме извинений, — и я как кошка отпрыгнула назад, к входной двери. Я чувствовала себя неуклюжей, словно выпила три бокала вина. Но главное — одинокой. Потерянной. Застывшей между двумя катастрофами: быть поглощенной этой безликой толпой или вернуться в ватную тишину отеля, где меня ждал коварно улыбающийся Месье.

Я часто спрашивала себя: как остальные люди переживали полную потерю жизненных ориентиров и мотиваций, появлялись ли подобные фразы, выделенные курсивом, в их мозгу так же, как в моем?

Если ты вернешься туда, ты пропала. И если не вернешься — тоже. И что тебе остается? Ничего. Ни малейшего желания читать, писать, заниматься сексом, встречаться с людьми, спать или быть одной. И что же тогда остается, черт возьми? Осознала ли я до конца, что больше никогда не увижу Месье? Лучше не надо. Иначе ты закричишь от боли. Ты никогда не увидишь его: ни в клинике, ни у Филиппа, ни в отеле, ни в его машине — нигде. Ни одно место на земле больше не соберет вас вместе. Я полюбила Месье сильнее, чем кого-либо на свете. И я его больше не увижу. Наши две жизни отныне будут идти параллельно. Я… я продолжу взрослеть, и он ничего не будет знать об этом. А я ничего не буду знать о его жизни. Он меня, конечно же, забудет. Или, что еще хуже, не забудет никогда.

— Ай.

Это я его никогда не забуду. Все, что мне остается, — лишь воспоминания, но. Боже мой, я уже ничего не помню, я даже забыла его лицо, это лицо, которое всегда получалось таким разным на фотографиях. Я вижу только вспышки — дай они тоже скоро исчезнут, как все остальное. Даже если записывать. Это никогда не мешало времени идти дальше и уносить с собой все. Что для меня ужаснее всего? Забыть? Или наоборот? Но я не хочу! Я не хочу забывать! И не хочу, чтобы он меня забыл, о Господи, ведь он в итоге забудет мои ягодицы, мой запах и все сообщения, которые я ему отправляла, мое имя и мою жалкую преданность, мою собачью преданность ему — о, какое это имеет значение, если я все равно его НИКОГДА не увижу.

Дыши. Я не могу дышать. Я боюсь, я умираю от страха. От холода. Я… Сядь. Не надо падать в обморок перед этими людьми. Сядь и закури сигарету. Держи ее в своих дрожащих пальчиках. О, я больше не хочу быть собой. Я хочу проснуться, когда имя Месье исчезнет из моей души, превратившись лишь в легкое воспоминание, вызывающее улыбку. Произойдет ли такое когда-нибудь? Способна ли я на это? Смогу ли я когда-то смотреть на его фотографию, не испытывая ощущения пощечины? Я больше не хочу быть собой. Я не знаю, смогу ли выдержать эту боль еще несколько минут. Хотя нет, знаю: смогу, — я нормально доберусь до метро, доеду до дома, даже если буду задыхаться от рыданий всю дорогу. И что в этом такого? Меня тошнит. Я сейчас вырву. Проглоти этот ком в горле. Дыши, дыши. Главное — не забывай дышать.

Я так хорошо запомнила этот момент, в сущности мимолетный, потому, что Месье увидел меня такой: я сидела, прислонившись к стене наверху ступенек, отделяющих меня от толпы, с широко открытыми глазами, мокрыми от слез щеками, которые уже начало щипать, зажав рот руками, чтобы заглушить крик ужаса. Я просто заметила его тень рядом с моей, — и мне было все равно. Я испытывала такой страх, мой живот так сильно скрутило, что я не чувствовала ничего — ни стыда, ни потребности выглядеть достойно. Я просто тихонько рыдала. Все было слишком большим. Я не понимала, как меня могли отпустить одну в такой большой город. Как мне могли так доверять.

Я бросила взгляд налево, убрала со лба челку, пропитанную слезами, увидела Месье и его пиджак, оттопыренный карман, в котором лежали мои трусики. Я не могла перестать плакать. Он наверняка знал, что с того самого момента, как я выбежала в коридор, ноги не унесут меня далеко. Это было не так уж и важно: мне был всего двадцать один. В этом возрасте бегают на такой скорости, которая мешает чувствовать боль либо усталость, они наваливаются неожиданно, на ступеньках отеля, в самый разгар безумной гонки.

— Прошу тебя, не плачь, — сказал он мне мягким голосом, от которого мне стало больно, и я опустила руки, чтобы что-то пробормотать. Месье решил, что я собираюсь к нему прикоснуться, и, прежде чем смогла что-либо произнести, достал из внутреннего кармана большой носовой платок из шелка цвета слоновой кости с инициалами в правом углу — серыми вышитыми буквами С.С.

— Держи, — услышала я и в следующую секунду уже сжимала в руке, пожалуй, самое изысканное творение человека: ткань, ласкающую кожу без помощи рук и торса.

Ценой невероятных усилий я выдавила из себя улыбку, и Месье улыбнулся мне в ответ, пряча за морщинками в уголках глаз тень грусти — о ней я до этого дня даже не подозревала. Мы какое-то время смотрели друг на друга, забыв обо всем. Затем мое сердце, которое я уже считала разбитым, в очередной раз разлетелось на куски, и я уткнулась лицом в платок, пахнущий Герленом, открыла рот, — однако Месье опустил глаза и быстро сбежал по четырем ступенькам, ведущим на улицу. До боли вытянув шею, я следила за ним глазами, цепляясь за синий цвет его шарфа, но вскоре он свернул за угол или просто исчез, как умел это делать, и на улице Дам осталась только Элли с его платком, пропахшим Habit Rouge.

— Ай, — снова пробормотала я глухим голосом.

Иногда приходится вынимать занозу. Остальное не имеет значения. Остальное — это долгий процесс отвыкания от любви, приводящий всех маленьких девочек к берегам, где они забывают о боли, компромиссах, самоотречении, страданиях, — туда, где печаль и удовольствие воспринимаются уже не так остро.