Грязная любовь - Меган Харт

Марси ошибалась. Я не мученица и не жертва. Ну или я сама так не считаю. Меня не прельщала мысль выставить напоказ свою боль, предаться жалости к самой себе, колотя себя в грудь и плачась о своей несчастной судьбе. Эта роль уже занята моей матерью. Я не собиралась на нее претендовать.

Вот почему я держала все, что происходило в нашем доме, когда я была в возрасте от тринадцати до восемнадцати лет и когда умер Эндрю, в тайне. Я не хотела никаких оправданий и поблажек со стороны людей, если бы им стало известно мое прошлое. Я сама себя за это не извиняла. Ужасным поступкам нет конца. Есть даже те, рядом с которыми мои горести – цветочки. Все из моего прошлого – это как кусочки пазла, которым являюсь я сама, знак препинания после фразы «моя жизнь». Без него я бы не стала той женщиной, какая я сейчас. Я была бы кем-то другим. Женщиной, которую не узнала бы я сама.

Но Марси была права в том, что я дистанцируюсь от людей. Я знала это. Поэтому я подумала над советом брата поговорить с кем-нибудь на эту тему, но вместо этого решила пойти в церковь. Бог не протянет руку вниз и не отмахнется от меня. Я не думала о религии, и тому были причины. Я не верила, что Бог решит мою проблему лучше, чем психоанализ, выпивка или наркотики. Или секс. Но держать все это в себе вечно невозможно. Нужно было от этого груза когда-нибудь избавляться.

Церковь Святого Павла была больше и современнее церкви Святой Марии – на доске объявлений сообщалось о «литургиях с пением молитв на народные мотивы» и «современном богослужении». Они также предлагали исповеди, и, хотя я никогда не верила в то, что какой бы то ни было человек вправе судить, заслуживаю ли я прощения, мысли об исповеди продолжали настойчиво крутиться у меня в голове, что я в конце концов решила сходить в церковь.

У отца Хеннесси был приятный голос. Немного грубоватый, но спокойный. Он говорил по-доброму и с интересом – я не заметила того, что ему было скучно, – но все же я дождалась, пока церковь не опустела, и только потом зашла в исповедальню, хотя он, возможно, уже устал слушать.

– Благословите меня, отец, ибо я грешна. Я уже не помню, когда исповедовалась в последний раз.

Говорила я долго.

– Ты можешь простить себя? – наконец спросил он. – Потому что ты знаешь, что я и Господь Бог можем тебя простить, но, если ты не простишь себя сама, это будет бесполезно.

Я кивнула, чувствуя боль в пальцах, скрюченных все это время.

– Да, отец, я это знаю.

– Ты прибегала к профессиональной помощи?

– Давно.

– И советовалась?

Я рассмеялась:

– Когда это произошло – да.

– И тебе не помогло?

– Они могли бы дать мне препараты, отец, но… – Мой голос утих.

– Вот как. – Он как будто понял. – Ты знаешь, что это не твоя вина, верно?

– Знаю. Да, я это знаю.

– И все равно ты не можешь избавиться от чувства вины.

– Да. У меня это не получается.

Он замолчал. Я ждала. Наконец он снова заговорил:

– Как и Иисуса, тебя проткнули шипами и гвоздями. Ты можешь их вытащить, но все они оставят рану. А у тебя, дитя мое, так много ран, что ты боишься стать одной большой, сплошной раной. Ничего, кроме нее. Я прав?

Я положила лоб на руки и прошептала:

– Да.

– Когда Иисуса сняли с креста, у Него тоже были раны на теле. Но любовь Отца Его воскресила. Ты тоже можешь воскреснуть.

По моим пальцам потекли горячие слезы, но у меня вырвался сдавленный смешок.

– Вы сравниваете меня с Сыном Бога?

– Мы все Его дети, – сказал священник. – Все без исключения. Иисус умер, искупая наши грехи, поэтому ты должна жить. Ты понимаешь?

Я завидовала тем, кто с радостью мог ухватиться за этот ответ, кто снова мог открыться навстречу солнцу и радости, позволить Спасителю Своей кровью отмыть их грехи. Для меня же это звучало как очередная сказка, но священнику я об этом не сказала. Пусть себе отец верит в это, даже если я не могу.

– Я устала, отец, жить этим чувством.

– Тогда позволь Господу взять у тебя эту ношу.

И снова он говорил искренне. Я снова пожалела, что просто не могу последовать его совету. Открыть свое сердце. Поверить так, чтобы жить мне стало более-менее легче.

– Извините, отец. Я просто не могу.

Он вздохнул:

– Все хорошо.

В его голосе послышалось уныние, а я подумала, что работа священником перестала приносить столько удовлетворения, как бывало в прошлом, когда католики не задавали вопросы, а просто молились.

– Извините, отец. Я хочу вам верить.

Он засмеялся:

– Об этом говорит уже то, что ты сюда пришла. А если у тебя не получается верить, не волнуйся. Бог верит в тебя. Он не даст тебе отступиться от Него так легко.

Я никогда прежде не слыхала, чтобы священник смеялся в исповедальне.

– Дело не в том, что я не знаю, куда бы мне запихнуть чувство вины. Или свои мысли, что в том была моя вина. Я знаю, что моей вины нет.

– Но ты вся в ранах.

– Да.

– И ты ищешь, чтобы кто-нибудь их залечил.

Я протерла лицо ладонями, чувствуя слезы на пальцах.

– Да, наверное.

– Моя работа состоит в том, чтобы сказать тебе, что ты найдешь это в церкви, – сказал священник. – Надеюсь, хотя бы об этом подумаешь.

Мне нравился отец Хеннесси – у него было чувство юмора.

– Если кто и смог бы меня убедить, отец, думаю, это только вы.

– Отрадно это слышать. Ты готова закончить свою исповедь?

– Да. – Я помедлила. – Только будьте ко мне снисходительнее, отец, я могла забыть, как это делается.