Идеальный слуга - Елена Ахметова

— Розы — это пошло.

— Снобизм — это пошло, — отрезал Итан и нацелил на меня объектив. — Ну-ка, чашку ближе к вазе, нос в цветы и улыбайся, чтоб тебя!

Я одарила его убийственным взглядом исподлобья, но покорно придвинула белую чашку с кофейным листочком на поверхности пенки к прозрачной вазе с огромной охапкой едва раскрывшихся темно-красных роз. Следовало отдать Итану должное: и цветы, и кофе, и даже освещение гармонировали что с обстановкой, что с моей одеждой. Все, что оставалось, — привести в порядок растрепанные волосы и слегка подправить макияж, чтобы не казаться бледной молью на фоне кровавых роз и массивной мебели из темного дерева, на удивление основательной и дорогой для кофейни. Меня неотступно преследовало ощущение, будто я тайком пробралась в закрытый клуб для джентльменов. Где еще отыщешь складчатые бархатные шторы в тон небольшим диванчикам, постеры с портретами солидных лордов на стенах и массивную лакированную стойку, на которой куда уместнее смотрелась бы батарея бутылок из-под виски, чем ровный строй сиропов для кофе?..

Вдобавок у дальней стены высился огромный книжный шкаф, на который я никак не могла перестать коситься. Дизайнерский зал, зона для буккроссинга и три степени обжарки кофе на выбор — а хозяином всего этого был нетрезвый лось в косухе?!

Ладно, трезвый, а косуха осталась на вешалке, но!..

— Алиса, мне нужен красивый кадр с искренней эмоцией. Поэтому слушай внимательно, я говорю это в первый и последний раз, — смертельно серьезным тоном объявил Итан, на мгновение выглянув из-за объектива. — Ты очень эффектная женщина, у тебя красивая улыбка и охренительная задница, а этот твой… Денис? В общем, последний идиот, поскольку даже не подумал о том, чтобы бороться за свое счастье, и еще не раз об этом пожалеет.

С полминуты я озадаченно пялилась на него поверх роз, переваривая сказанное, а потом заметила:

— Если ты говорил это ради того, чтобы я выглядела довольной на фотографии, то остановиться следовало после слова «улыбка».

Итан демонстративно закатил глаза и опустил фотоаппарат.

— Хорошо, что ты предлагаешь? С такой кислой физиономией тебя не то что в инстаграм, на улицу выпускать нельзя!

— Убери от меня розы, — брезгливо попросила я и выбралась из уютных объятий темно-шоколадного диванчика с бежевыми подушками.

Итан наблюдал за мной с чрезвычайно скептическим выражением лица — и пока я вертелась у витрины с десертами, выбирая наиболее эффектный образец тирамису со свежей клубникой, и пока я рыскала у книжной полки. Зато, когда я вернулась к столику, победно потрясая добытой книгой, не сдержал смешок.

— «Алиса в Стране Чудес»? Серьезно?

— Много ты понимаешь, — пробурчала я, пристраивая на столике крафтовую баночку с тирамису. — Это же издание с иллюстрациями Тенниела! — в доказательство своих слов я пролистала книгу, отыскав черно-белый рисунок девочки — в старомодном платьице с юбкой-клеш, очаровательном переднике и туфельках мэри-джейн, как и у меня самой. В руках Алиса держала сомнительного вида пузырек с темным содержимым, украшенный крупной этикеткой “Drink me”.

Раскрытую книгу я положила рядом с нетронутым десертом, а сама повертелась на диванчике, устраиваясь поудобнее, и взяла в руки чашку слегка остывшего кофе, уставившись на него точно с таким же выражением лица, как девочка на иллюстрации — на бутылочку: смесь любопытства, подозрительности и готовности выпить содержимое чисто эксперимента ради.

Итан прыснул и немедленно защелкал камерой. Я принюхалась к чашечке и поняла, что тщательно подобранное выражение лица «поплыло», выпуская наружу настоящие чувства: удовольствие из-за хорошо проделанной работы, наслаждение уютом и легкое удивление.

А кофе оказался шокирующе приличным, без неприятного послевкусия и тяжелого вяжущего ощущения на языке, как это обычно бывало с пережаренными зернами или слишком крепким напитком. Легкая горчинка скрашивалась нежной пенкой и терпким коричным ароматом, и на последних кадрах я довольно щурилась, как старая кошка на завалинке в солнечный день. Итан многомудро пролистал снимки, одобрительно кивнул и только потом заметил:

— У тебя усы из пенки.

— Все еще симпатичнее, чем твои, — огрызнулась я и потянулась к салфетнице. — Удовлетворен? Теперь расскажешь мне, что случилось с Верой?

Итан разом растерял все игривое настроение и обернулся к стойке.

— Макс, сделаешь, как обычно?

На юном лице симпатичного баристы за стойкой отразился суеверный ужас, но он мужественно кивнул, и все звуки в зале на пару минут заглушил шум кофемолки. Над столиками поплыл густой горьковатый аромат нагревшегося зерна.

Я стащила с тирамису нарезанную клубнику и листик мяты, но вкуса почти не почувствовала. В чашке Итана плескалось нечто, по консистенции напоминающее мазут, и пахло оно так, что перебило даже навязчивый маслянистый запах розового веника.

— Что ж ты сразу кофейные зерна не жуешь? — поинтересовалась я.

— Пей свое молочко и не завидуй, детка, — отбрил Итан, в два глотка приговорив половину чашки, и вздохнул так тяжело, словно это я заставила его пить кошмарную бурду, которую, кажется, даже процедить забыли. — В общем, Вера… чтобы ты понимала, мы жили у Терлецких прудов, и она никогда не уходила далеко от воды. В тот день я сильно задержался в кофейне, договаривался с одним… неважно. Я пришел к дому во втором часу ночи, было темно. Мне еще показалось, что я видел женщину в пуховике, как у Веры, но она шла уже у дальней парковочной калитки… — заметив мой остекленевший взгляд, Итан спохватился и пояснил: — Там то еще жилое гетто, все дворы в запаркованных машинах, и выделено несколько зон с «именными» местами. Каждое огорожено забором с индивидуальной калиткой с навесным замком. Самая дальняя уже в глубине квартала, так что я подумал, что Вера не могла уйти так далеко, и поднялся в квартиру. Но ее там не было. — Итан на мгновение сжал губы, остановив невидящий взгляд над моей макушкой. — Сумка, телефон, шапка — все лежало в прихожей. Сапоги остались на полке. Входная дверь была заперта, но замок срабатывал автоматически, когда ее захлопывали, так что это еще ни о чем не говорит… в общем, только пуховика на вешалке не было. Как будто Вера завернулась в него, захлопнула дверь и вышла из квартиры в домашних тапочках, обо всем позабыв. Больше ее не видели. А через три дня моя метка поблекла, и Инна Молога попыталась ее перекрыть, но обломалась, — закончил Итан, улыбнувшись так мстительно, словно неудача навки доставила ему ни с чем не сравнимое удовольствие. — Инна надеялась, что на сороковой день метка сойдет сама, но обломалась снова.

— Вера была очень сильной, — задумчиво кивнула я. — Ее метка не сойдет никогда.

У Итана сделалось очень интересное выражение лица — не то злорадное, не то испуганное. Он машинально потер левую половину груди и, подумав, запустил ложечку в мое тирамису.

— Инна сказала, что навки иногда уходят сами, — сообщил он и, помедлив, пододвинул к себе баночку. — Но Вера меньше всего походила на человека, обретшего душевный покой. Ее ужасно бесила привязанность к воде, и она пыталась найти какие-нибудь лазейки, чтобы не торчать у Терлецкой рощи, как собака на коротком поводке. Она не слишком любила рассказывать о себе, но фотографии у нее дома, кажется, были со всего света собраны. — Итан остервенело заскреб ложечкой по стремительно пустеющей банке. — После такой жизни невозможно привыкнуть к четырем стенам и маленькой рощице.