Стрелецкая казна - Юрий Корчевский

— Снимай сапог!

Иван быстро скинул обувку, размотал портянку. К нашему обоюдному удовольствию, кожа на ступне была цела. Взяв сапог в руки, я ножом разрезал пасть змеи, покачивая из стороны в сторону, вытащил из обуви обе челюсти с зубами. Счастье Ивана, что сапоги из плотной кожи, не летние, легонькие да короткие.

Я осмотрел зубы убитой гадюки; верхние ядовитые зубы целы, не отломились в коже сапога. Я бросил сапог Ивану.

— Обувайся!

Сам же хотел швырнуть голову змеи в догорающий костер, размахнулся даже, но как остановил кто. Выпросил у Ивана пустой кожаный мешочек для монет и уложил туда верхнюю челюсть. Ядовитые железы у змей — только в верхней части головы, приблизительно там, где уши, и яд оттуда впрыскивается через два верхних клыка в рану на теле жертвы. Пусть пока полежит, потом подсушу; яд не испортится, а, памятуя о неудавшихся попытках отравить меня и князя Овчину-Телепнева, глядишь — когда-нибудь может и пригодиться.

Только я снова улегся под своим навесом на носу ушкуя, как под полог нырнул Иван, держа в руке большущий кувшин и две объемистые серебряные чарки.

— Давай обмоем мое спасение, от твари ползучей и смерти лютой ты меня сегодня спас. Когда я закричал — увидел, что пока на ушкуе матросы рты разевали, ты с корабля как черт из табакерки выпрыгнул и змею на куски порубал. Видно, само провидение тебя со мной свело — не иначе.

Иван разлил вино по чаркам, мы чокнулись. Я сказал краткое пожелание:

— Иван, не хотелось бы, чтобы твои спасения вошли у нас у обоих в дурную привычку.

— О, умно сказал, давай выпьем.

Ночь прошла спокойно, но мне, как охраннику, пришлось быть начеку, и задремал я уже под утро.

Утром я проснулся от плеска волн. Ушкуй покачивался на волнах. Я продрал глаза. Мы плыли, судя по изменившимся очертаниям берегов, уже давно.

Рядом со мной под навесом спал Иван, сжав в руке серебряную чарку. Между нами валялся пустой кувшин. Я подобрал его. Неужели это мы вдвоем? Да в кувшине литра четыре, может и пять, кто его мерил? Но чувствовал я себя сносно: голова чистая, только бок почему-то болит. Ага, вот почему. На матрасе лежала пустая чарка, смятая с боков, почти сплющенная. Выходит, я на ней спал. Принцессы на горошине из меня явно не получится. Правда, горошина у нее была под матрацем.

Я растолкал Ивана, тот лишь повернулся на другой бок и лягнул меня ногой. Я заорал ему в ухо:

— Змея!

Иван подскочил как ужаленный и заорал:

— Ратуйте!

— Чего кричишь — плывем давно, вставать надо. Видишь — команда уже кашу с убоиной сварила, да без хозяина есть не садится. Ты уж уважь людей — им работать.

Иван насупился, встал.

— Не напоминай мне про змею. Я с детства боюсь гадов ползучих, как увижу — даже ужа безобидного — так по спине пот холодный течет, Цепенею сразу.

Мы сели в кружок вокруг мачты, Иван, как хозяин, прочел молитву и зачерпнул первую ложку — как отмашку дал. Матросы застучали ложками по стенкам котла. Пять минут — и котел пустой. Свежий воздух, физический труд и плохой аппетит — вещи несовместимые.

— Юра, что хочешь в награду?

— За что?

— Как за что? Опять меня спас.

— Мелочи, Иван. Выпили — и будет.

— Нет. Я отдариться хочу. Весь ушкуй видел, как ты меня спас. Что люди потом скажут? Что Иван Крякутный спасителя не отблагодарил? Мне такой славы не надо.

Я задумался. Коня мне пока не надо, а вот броню бы хорошую не помешало. Свою-то я в воинской избе оставил, когда Москву покидал. О том и сказал.

— О! — обрадовался Иван. — Знаю самолучшего бронника в Нижнем, вернее, в деревушке по соседству — Кузнечихе. Доспехи делает не хуже заморских. Дороговато берет — так то моя забота. Как домой возвернемся, сразу к нему и направимся. Долго делает, но все по телу, по размеру сидеть будет — как рубашка. Друг у меня, Андрей Воробьев, Владимиров сын, у него делал — зело доволен остался.