Шарманщик - Виталий Вавикин

– Легий любил их, – сказал Хамраш, поднимая голову и вглядываясь в высокую хрустальную башню.

– Легия больше нет.

– Так скорби вместе с теми, кто пришел сегодня скорбеть. Скорби или молчи. Потому что прах его все еще с нами.

– Те, кого ты видишь внизу, плачут не от скорби, и слезы их измеряются не болью утраты, а динариями и драхмами.

– Скажешь об этом в Синоде, когда мы будем выбирать нового правителя.

– И не только об этом, Хамраш. И не только об этом…

* * *

В покоях Джаада было тихо. Флаиа стояла возле постели, наблюдая за лицом спящего возлюбленного.

– Бог не любит нас, – сказал он, не открывая глаз.

– Я люблю тебя, – сказала Флаиа.

– Ты не Бог. Ты не можешь любить нас всех.

– Сколько мы уже вместе, Джаад?

– Триста семьдесят пять… Нет, триста семьдесят семь лет.

– Так, может, хоть на один день ты станешь эгоистом и попробуешь думать только о себе?

– Если бы я думал о себе, то меня бы не было здесь.

– Но ведь я-то здесь.

– Ты здесь, потому что ты помогаешь мне поддерживать мое существование. Быть чуть более живым, чем все то мертвое, что вокруг нас.

– И поэтому ты ищешь Бога?

– Боюсь, это невозможно в этом мире. Мы слишком мудрые, чтобы знать, где искать. И нет надежд, остается лишь искушение, которому мы следуем, как слепцы, игнорируя свое сознание. Знаешь, иногда мне кажется, что если Бог и существует, то он боится нас, потому что мы умнее его и ни одно чудо не сможет удивить нас. Он может истратить всю свою силу, чтобы поразить нашу гордыню, но мы будем лишь качать головой и говорить, что мы все это видели и что это всего лишь банальность. И скажет нам Господь: «Я вечен!» А что мы? Разве это удивит нас? Нет. Мы вершим свою жизнь, спасаем друг друга, множим знания и достижения, продлевая в продолжающихся изучениях жизни тех, кто занимался этим до нас. Наша память, в которой мы снова и снова возвращаемся в прошлое, превращает нас в бессмертных. И чем же удивит нас Господь, если даже его вечность не поражает нас?

– Ты просто отчаялся, Джаад. Отчаялся, потому что ты никогда не искал Бога, ты видел его в Легии. В старом мудром Легии, и этого тебе всегда хватало. Но он оставил нас, и теперь ты страдаешь, желая заполнить образовавшуюся пустоту.

– Хочешь, чтобы я открылся тебе?

– Хочу, чтобы ты стал настоящим, – Флаиа коснулась пальцами его лица. – Как твои скульптуры, Джаад. Клянусь, иногда мне кажется, в них больше правды, чем в тысяче слов, которые мы произносим в Синоде. Потому что слова тают, превращаются в пыль и забываются, так и оставаясь словами, а скульптуры живут вечно. И ты живешь вместе с ними. И не нужны слова. Ты всегда будешь их творцом, а они твоими Богами, в которых ты обречен верить. И их жизнь – это твоя жизнь, а твоя жизнь – это их жизнь. И я люблю тебя, потому что ты именно такой, каким я тебя вижу. В этом хрустальном замке или там, за стенами. Все будет одинаково.

– Нет.

– Что значит нет?

– Ты сама сказала, что слова ничего не значат. Это лишь пыль. Помнишь?

– Ты хочешь обидеть меня?

– Я хочу, чтобы ты сняла свой хитон.

– Зачем?

– Хочу вспомнить, как это было триста семьдесят семь лет назад.

– Я уже и сама не помню этого.

– Но ведь ты говоришь, что любишь меня.

– Это не плоть.

– И я не увижу это, если ты даже снимешь с себя все одежды?

– Ты не там ищешь, Джаад. Попробуй заглянуть в себя.

– Там лишь годы.

– Очень жаль.

– Я все равно хочу, чтобы ты разделась.

– По-моему, это лишь обезобразит нас.

– Я закрою глаза.

– Что же тогда ты увидишь?

– Я ничего не хочу видеть. Я хочу чувствовать.

– А я не хочу, чтобы ты касался меня.

– Тогда уходи.

– Иногда мне кажется, что ты самый порочный из всех нас, Джаад.

– Иногда мне кажется, что лучше оставить замок.

– Не стоит искать силу в своих слабостях. Не стоит искать Бога там, где его нет.

– Легий прожил тысячу сто лет, и знаешь, что он сказал мне перед смертью?

– Нет.

– Он мне ничего не сказал.

– Еще одна молчаливая скульптура?

– Что ты имеешь в виду?

– Он был Богом для нас, а мы были Богом для него.

– Порой мне кажется, что ты никого не любишь, Флаиа. Ты пуста, как стеклянное золото стен в покоях правителя. И твои чувства ко мне – это лишь желание оставаться здесь, в замке, которое ты прячешь даже от самой себя.

– Когда-то ты тоже был прозелитом, Джаад. И то, что ты поднялся в замок благодаря тому, что Легий выбрал тебя, не делает нас разными. Правитель полюбил твои скульптуры. Ты полюбил мое тело. Мы оба продали свои святыни, и теперь нам остается лишь любить друг друга. Мы – две павших крепости во власти варваров…

– Можешь выступить завтра с этими речами в Синоде.

– Ты угрожаешь мне?

– Всего лишь становлюсь чуть ближе к истине.

– Все скоро кончится. Правитель будет избран, и чувства успокоятся, Джаад, – она осторожно коснулась его лица. Почти неощутимо, но он улыбнулся.

– Ты моя муза, Флаиа.

– Нет, – она качнула головой. – Всего лишь та, кто может разбудить в тебе ее. Теперь же спи. День будет трудным.

– Знаю…

* * *

Большой белый престол был пуст. Облаченные в белые хитоны судьи восседали по его краям, а в центре, протыкая сводчатые потолки, пульсировал мглой краеугольный стержень Саддук. Казалось, что дух Легия все еще присутствует здесь незримым слушателем, хотя ветер уже давно разнес его прах по миру.

– Ну пожалуй, приступим, – сказал Хамраш, открывая церемонию…

Джаад сидел на большой рубиновой скамье, ожидая, когда его пригласят. Женщина в черном балахоне сидела рядом с ним, и ее белые седые волосы струились по тяжелой ткани к поясу.

– Как думаешь, что нас ждет? – спросила она Джаада.

– Что и обычно, – он открыл старую книгу и притворился, что читает.

– Что это значит?

– Что?

– Твое безразличие. Почему ты делаешь вид, что не знаешь меня?

– Я знаю тебя.

– Я знаю, что знаешь, – сказала женщина.

Она сняла капюшон, обнажая морщинистое лицо. Джаад спешно отвернулся. От воспоминаний к горлу подкатила тошнота. Долгие ночи, рваные дни.